Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Он усмехнулся — слабо, болезненно, но всё же.

— Ты боишься за меня, Азалия?

— Я боюсь остаться вдовой через неделю после того, как решила не убивать тебя, — ответила я. — Это было бы глупо.

— Очень романтично, — сказал он.

— Я не романтичная, — отрезала я и отвернулась к окну, чтобы он не видел, как мои щёки заливаются предательским румянцем.

Он не спорил.

Николас вообще перестал спорить после болезни. Он стал мягче, тише, уязвимее — и это пугало меня больше, чем его каменная маска. С каменным Николасом я знала, как бороться. Колкости, флирт с капитанами, шипы в сумках — обычное женское оружие. А с этим — больным, благодарным, говорящим «спасибо» за каждую ложку бульона — я не знала, что делать.

Он не давал мне повода ненавидеть его.

И это было невыносимо.

На четвёртый день ему стало лучше настолько, что он смог встать с постели.

Я застала его у окна — в одной рубашке, расстёгнутой на груди, босого, с растрёпанными волосами. Он смотрел на лес — чёрный, зубастый, враждебный — и в его позе было что-то такое… потерянное. Как у ребёнка, которого оставили одного на краю света.

— Тебе нельзя стоять, — сказала я, входя. — У тебя ещё слабость.

— Мне нельзя лежать, — ответил он, не оборачиваясь. — Когда я лежу, проклятие шепчет. Когда я стою — молчит.

— Что оно шепчет?

— Моё имя. Твоё имя. Имена тех, кто умер. Имена тех, кто умрёт.

Он повернулся ко мне.

— Твоё — чаще всего.

Я подошла ближе.

Теперь мы стояли в двух шагах друг от друга, и я видела каждую морщинку у его глаз, каждый седой волосок на висках, каждую трещинку на его губах, которые так и не зажили после болезни.

Проклятие не отпускало.

Оно только притаилось, как зверь в засаде, и ждало момента, чтобы нанести следующий удар.

— Садись, — сказала я, беря его за руку. — Я принесу чай.

— Не уходи, — попросил он.

— Я на минуту.

— Минута — это вечность, когда проклятие шепчет.

Я замерла.

Николас никогда не говорил так — открыто, уязвимо, почти жалобно. Это было не в его характере. Или болезнь сломала какие-то внутренние барьеры, или проклятие становилось сильнее, чем его воля.

— Хорошо, — сказала я. — Я пошлю Элли.

Я подошла к двери, выглянула в коридор. Элли стояла у стены с подносом — будто ждала.

— Чай, — сказала я. — И что-нибудь поесть. Тёплое.

Она кивнула и убежала.

Я вернулась к Николасу.

Он стоял всё так же — у окна, босой, в рубашке нараспашку, и смотрел на меня.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Я же сказала, что вернусь.

— Я боялся, что ты солгала.

— Я не лгу тебе, — сказала я. — По крайней мере, в больших вещах.

— А в маленьких?

— В маленьких — иногда. Например, когда говорю, что не скучала по тебе, пока ты был на границе.

Он улыбнулся.

Той самой улыбкой — тёплой, почти счастливой, от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

— Я знал, что ты скучала, — сказал он. — Поэтому оставил записку.

— Про ковёр?

— Про ковёр, — кивнул он. — Ты сожгла его?

— Сожгла.

— Звёзды понравились?

— Не твоё дело.

— Моё, — сказал он. — Всё, что связано с тобой, — моё дело.

Я отвернулась, чтобы он не видел моих глаз.

Потому что я снова краснела.

Что со мной происходило в последние дни? Я — Азалия де Файервид, женщина, которая поклялась мстить и выживать, — краснела, как девчонка, когда мужчина говорил ей комплименты. Это было унизительно. Это было глупо. Это было… невыносимо приятно.

— Садись, — сказала я, указывая на кресло у камина. — Иначе я уйду по-настоящему.

Он сел.

Послушный, как пёс.

Это тоже было странно — видеть этого огромного, сильного, сурового человека, который подчинялся моим словам. Не потому, что я приказывала. А потому, что, кажется, ему нравилось, когда я о нём заботилась.

— Ты странный, — сказала я, укутывая его пледом (плед был волчьим, и я старалась не думать о том, сколько зверей умерло, чтобы согревать хозяина замка).

— Ты уже говорила, — напомнил он.

— Повторю. На случай, если ты забыл.

— Не забыл, — он посмотрел на меня. — Я ничего, что связано с тобой, не забываю.

Чай принесла Элли.

Мы пили молча.

Я смотрела в камин. Он смотрел на меня.

И в этой тишине было что-то новое — не враждебное, как раньше, а почти… домашнее. Как будто мы были женаты не месяц, а десять лет. Как будто проклятия не существовало. Как будто теней на стенах не было. Как будто мы могли просто сидеть и пить чай — муж и жена — и ничего больше не было нужно.

Но проклятие существовало.

Я чувствовала его — в тяжести воздуха, в холодке, который пробегал по спине, когда я отводила взгляд от огня, в пульсации кольца на пальце, которое каждый раз напоминало: ты не просто женщина, ты — часть этой истории, и история ещё не закончена.

Через пять дней Николас выздоровел настолько, что начал работать.

Он сидел в кабинете часами — разбирал бумаги, писал письма, встречался с управляющими. Я почти не видела его. Только вечером, за ужином, когда он уже не мог откладывать еду (я заставляла его есть — он подчинялся, но без аппетита).

Замок снова стал серым и холодным. Дождь вернулся. Волки выли по ночам. Тени на стенах — я поклялась, что они стали длиннее — двигались за мной следом.

Я скучала.

Не по разговорам — они были редкими и короткими. Не по его присутствию — он был рядом, за стеной, я слышала его шаги, когда он ходил по кабинету. Я скучала по тому Николасу, который лежал больной и называл меня «цветок мой». По тому, кто был уязвимым, открытым, почти нежным.

Я скучала по человеку, а не по графу.

Это было опасно.

Я знала.

Но ничего не могла с собой поделать.

Седьмой день после болезни выдался особенно тоскливым.

Дождь лил как из ведра. Ветер выл в трубах. Даже волки — и те замолкли, будто устали от этого бесконечного ноября.

Я сидела в гостиной — моей гостиной, той, что примыкала к спальне — и пыталась читать. Книга была скучной. Всё было скучным. Даже мысли — и те казались вялыми, как мухи в сиропе.

Я встала, прошлась по комнате. Семь шагов в длину, пять в ширину. Столько же, сколько вчера. И позавчера.

— Элли! — позвала я.

Элли прибежала мгновенно — она всегда была где-то рядом, как