Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Ты говоришь это каждый раз, — усмехнулась я.

— Потому что это правда.

Он подошёл ко мне, протянул руку.

— Идём?

— Идём.

Мы спустились в большой бальный зал.

Зал герцога Винтерхолла был огромным.

Хрустальные люстры свисали с высокого потолка, отражая свет сотен свечей. Стены были обиты алым бархатом с золотыми узорами. Пол — из полированного дуба — блестел, как зеркало. Оркестр играл вальс — тот самый, «Осенний вальс», который звучал на нашей свадьбе.

Гости — разодетые в пух и прах — кружились в танце, расступаясь, когда мы проходили. Я чувствовала на себе взгляды — любопытные, завистливые, осуждающие. За спиной шептались: «Новая графиня Бейвуд», «такая молоденькая», «бедняжка, говорят, он убил двух жён», «она тоже долго не протянет».

Николас слышал это. Я видела по его лицу — оно стало каменным, непроницаемым. Но он не оборачивался. Шёл вперёд, держа меня за руку, высокий, прямой, как меч.

Герцог Винтерхолл оказался стариком с живыми, цепкими глазами и мягкими, вкрадчивыми манерами. Он обнял Николаса как старого друга (они не были друзьями), расцеловал меня в обе щеки (я едва удержалась, чтобы не вытереть их) и представил всем, кто был в зале.

— Граф и графиня Бейвуд! — провозгласил он.

Оркестр заиграл громче.

Гости захлопали.

Бал начался.

Первый танец был за герцогом — по традиции, он открывал бал с самой высокой гостьей. Сегодня этой гостьей оказалась я.

Николас отошёл в сторону, и я оказалась в руках старого, пахнущего табаком и лавандой герцога.

— Вы прекрасны, графиня, — сказал он, ведя меня в вальсе. — Я слышал, что Бейвуд женился на красавице, но не ожидал, что настолько.

— Вы льстите, ваша светлость, — ответила я.

— Я говорю правду, — улыбнулся он. — Это моё единственное достоинство — и единственный недостаток.

Я танцевала, слушала его рассказы о молодости, о войнах, о том, как он когда-то знал моего деда. Я улыбалась, кивала, задавала умные вопросы. Я была идеальной гостьей — вежливой, остроумной, недоступной.

Но глазами искала Николаса.

Он стоял у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Не ревниво — не так, как смотрел на капитана Рональда. Не холодно — как смотрел на слуг. А как-то… странно. Будто я была для него целым миром, который он боялся потерять.

Танец кончился.

Герцог поцеловал мою руку и удалился, оставив меня в центре зала.

Ко мне тут же подошёл молодой человек — светловолосый, голубоглазый, в зелёном камзоле.

— Лорд Эдмунд Винтерхолл, внук герцога, — представился он. — Могу ли я пригласить вас на следующий танец?

Я покосилась на Николаса.

Он кивнул.

— Можете, — сказала я.

Эдмунд был хорошим танцором — лёгким, быстрым, с чувством ритма. Он вёл уверенно, но не навязчиво, говорил комплименты, но не льстил, смотрел на меня с восхищением, но не с вожделением.

— Вы не похожи на других жён Бейвуда, — сказал он, когда мы кружились в вальсе.

— Чем же?

— Вы живы, — просто ответил он. — И счастливы. По крайней мере, выглядите счастливой.

— Я не счастлива, — сказала я. — Я просто улыбаюсь. Это разные вещи.

— Но вы улыбаетесь искренне, — заметил он. — Это уже много.

Я промолчала.

Танец кончился.

Эдмунд поклонился, поцеловал мою руку — и в этот момент рядом оказался Николас.

— Могу я пригласить свою жену на танец? — спросил он, и голос его был ледяным.

Эдмунд побледнел.

— Конечно, ваша светлость.

Он отступил.

Николас взял меня за руку и повёл в центр зала.

Оркестр заиграл медленную мелодию — не вальс, что-то более старинное, торжественное, почти похоронное.

Николас положил руку мне на талию — чуть выше, чем полагалось по этикету, чуть теплее, чем у других мужчин, которые танцевали со мной этим вечером. Его ладонь была горячей — обжигающе горячей, как в день свадьбы, как тогда, когда он перевязывал мою рану. Я чувствовала её даже сквозь плотную ткань платья.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

— Я не ревную, — ответил он. — Я злюсь.

— На кого?

— На себя.

— За что?

— За то, что не могу быть таким, как он.

— Каким?

— Молодым. Весёлым. Беззаботным. С таким, как он, ты могла бы быть счастлива.

Я посмотрела на него.

На его седые виски. На его жёсткую линию губ. На его глаза, в которых не было пустоты — только боль.

— Я не хочу быть счастливой с кем-то другим, — сказала я. — Я хочу быть свободной. Это разные вещи.

— Свободной от меня?

— Свободной от всего. От проклятия. От страха. От себя, может быть.

Он молчал.

Мы танцевали.

Его рука на моей талии была горячей — горячее, чем нужно. Его дыхание касалось моей щеки — тоже горячее, почти лихорадочное. Проклятие? Или что-то другое? Я не знала.

— Азалия, — сказал он после долгой паузы. — Ты боишься меня?

— Боялась, — ответила я. — Теперь — не знаю.

— Почему?

— Потому что ты не тот, кем я тебя считала.

— Кем ты меня считала?

— Монстром, — сказала я. — Чудовищем. Человеком, который женился на мне, чтобы убить.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что ты просто человек. Которому не повезло.

— Это всё? — спросил он. — Просто человек, которому не повезло?

— Этого достаточно, — ответила я. — Человеку можно простить. Чудовищу — нет.

Он остановился.

Музыка играла, но он остановился — посреди зала, среди кружащихся пар, под взглядами сотен гостей.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. С тобой — ничего.

Он снова закружил меня в танце — слишком быстро, слишком резко, почти грубо.

— Ты представлял мою смерть? — спросила я.

Вопрос вырвался сам собой. Я не планировала его задавать. Не в этом зале, не в этом танце, не под этим небом. Но слова пришли, и я не могла их остановить.

Николас замер.

В буквальном смысле — замер. Перестал двигаться. Перестал дышать. Даже сердце — казалось — остановилось.

Музыка играла, пары кружились вокруг нас, а он стоял, как статуя, с лицом белым, как полотно под нашими ногами.

— Что? — переспросил он.

— Я спросила, представлял ли ты мою смерть, — повторила я. — Как убивал двух жён. Как убьёшь меня. Каким оружием. В какой комнате. В какое время суток.

Он молчал.

Его лицо — я наблюдала за ним — теряло цвет. Не бледнело — именно теряло. Седело на глазах. Пряди на висках становились белее, кожа — серее, губы — синеватыми. Проклятие отзывалось на его боль.

— Я не представлял, — сказал он наконец.

Его голос был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которому вырвали душу.

— Я никогда не представлял твоей смерти. Потому что если бы представил