Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант

Она послала ему воздушный поцелуй.

- Воистину так, как ты говоришь, мой господин, и ты являл свою мудрость вновь и вновь.

Он поднял свой кубок в ее сторону, затем повернулся к Гавейну.

- Итак, вот, дело решено.

Гавейн кивнул.

- Тогда в этом я склоняюсь перед твоим опытом. Прошу, поступи с ним так, как сочтешь наилучшим и наиболее подобающим. Только...

- Только?

- Только завтра, когда наше дело будет окончено и я паду, если это дозволяется твоим обычаем, заверни мой труп в ту шкуру, дабы его доставили в Камелот, чтобы стало известно: я погиб храбро.

- Если таково твое желание, так и будет.

Опустошив свою тарелку не единожды и осушив кубок более трех раз, он испустил вздох.

- Завтра. Говорю тебе, юный друг, я не жду этого с радостью. Ты добрый, честный и благородный человек. Быть с тобой знакомым было честью.

Гавейн отвел взгляд, удрученный.

- Быть может, не столь благородный, как ты полагаешь, мой господин. Я еще не преподнес тебе то, что было мне даровано сегодня.

Он поднялся и, кланяясь, опустив голову, протянул мужу Мирдит свиток пергамента, перевязанный лентой изумрудного цвета с золотой вышивкой.

- Ага, хм, и что же у нас здесь? - eго подмигивание Мирдит осталось незамеченным Гавейном, пока он разворачивал свиток и долго его изучал. - Итак, вижу... и волнующее сходство, не так ли?

- Весьма волнующее, - признал Гавейн, не поднимая глаз.

- Хотя, - сказал муж, снова сворачивая свиток с небрежным видом, - сам подлинник куда превосходит любое художественное изображение.

- Мой господин говорит правду. И... есть, опять же, еще кое-что...

С глубоким вздохом он опустился на колени перед креслом мужа. Нерешительно, но без преград, он потянулся к его коленям, чтобы повозиться с пряжкой пояса, покрытой зеленью, приподнять подол темно-зеленой туники и развязать перед штанов.

Тут муж остановил его, взяв руки Гавейна в свои. Его тон и его взгляд, когда Гавейн встретил его, были добры.

- Ты говоришь серьезно, - заметил он. - Ты бы, здесь и сейчас, взял мой член в рот. Ты бы довел дело до конца и проглотил, не задумываясь.

- Да, и я сделаю это. Это то, что я тебе должен.

- И как бы я ни сокрушался, этого не может быть. Увы, этот дар, что ты предлагаешь, я, к прискорбию, не могу принять. Не от недостатка интереса или склонности, заметь; при других обстоятельствах я бы оттрахал твой прекрасный рот, как никто другой. Но старая рана делает это невозможным.

Гавейн откинулся на пятки, с выражением озадаченного недоумения.

- Тогда... тогда как же мне...?

- Твое твердое намерение - уже достаточное доказательство. Достаточный дар. Я освобождаю тебя от условий нашей второй игры.

- Но, господин, твоя... твоя жена... твое гостеприимство... твоя честь...

- Как будто что-то может быть запятнано без ее и моего полного знания и воли? Ба. Не думай об этом, друг мой. Не думай об этом. В этих стенах мы сами устанавливаем правила.

Все еще явно сбитый с толку и неуверенный, Гавейн поднялся.

- Если... если такова твоя воля, мой господин.

- Она такова. А теперь я склонен отойти ко сну; день был суровым, и завтрашний может быть не легче. Я бы советовал тебе поспать, чтобы мы оба были в лучшей форме, когда встретимся, дабы уладить то, что изначально привело тебя сюда.

- Твой совет благоразумен, и я последую ему.

Он помедлил, затем решительно сжал челюсти.

- Однако, мой господин, есть еще... это.

Мирдит с трудом подавила вздох, когда Гавейн передал в руку ее мужа изящное кольцо из чистого золота с зеленым камнем. Кольцо, которое она велела ему держать при себе и скрывать, которое, как она сказала, было зачаровано и убережет его от вреда.

Муж поднял его и поднес к глазам, поворачивая так и этак.

- Ты отдаешь это мне, хотя я освободил тебя от условий нашей второй игры?

- Отдаю, господин. Честным и благородным ты меня назвал... честным и благородным я должен стремиться быть всегда. Условия или не условия, если мне предстоит встретиться с тобой и твоим топором, я сделаю это без несправедливого преимущества.

Он снова поклонился, глубоко, и поклонился Мирдит, пожелал им доброй ночи и удалился из зала.

- Что ж, - сказал ее муж спустя некоторое время. - Еще один неожиданный поворот, а, дорогая жена?

- Именно так, - согласилась она. - Воистину именно так.

* * *

Третий день, назначенный день, занялся с нагромождением зловещих туч, предвещавших еще одну жестокую и горько-холодную зимнюю бурю.

Гавейн не разделил с ними утреннюю трапезу, оставшись в своей комнате готовиться. Еда прошла в непривычном настроении тихого раздумья, каждый был погружен в свои мысли. Слуги занимались своими делами, молчаливые, как всегда, но даже они, каким-то странным образом, казалось, чувствовали, что в воздухе витает что-то иное.

Муж Мирдит тоже готовился, оттачивая лезвие своего могучего топора до такой остроты, что упавший на него волос рассекался бы надвое. Когда время приблизилось, он облачился в доспехи, отказавшись от шлема, и зашагал во двор, а за спиной у него развевался темно-зеленый плащ. Его большие сапоги оставляли следы на снегу, пока он шел к месту, где был воздвигнут шатер. Каменные плиты снова подмели, и разложили прутья, обозначая границы, в пределах которых будет нанесен последний удар.

Мирдит, тепло одетая в меха и бархат, заняла место у одного из столбов шатра.

Сколько раз она стояла здесь, на этом самом месте? Сколько раз за эти годы наблюдала одну и ту же сцену? Воин за воином, рыцарь за рыцарем. И все же из всех них она никогда еще не чувствовала того, что чувствовала сейчас.

Это было иначе. Иначе и совсем ново. Словно ее ребра сжимали не только сердце и легкие, но и сонм крылатых мотыльков, трепещущих и неугомонных. Беспокойство без слов. Ее жизнь, какой она ее знала, больше никогда не будет прежней.

В арочном проеме появился Гавейн. Он тоже облачился в доспехи, сталь сияла, отполированная до зеркального блеска. Его табард был чистейшей белизны, отделанный алым и серебром. Его герб, повторенный на щите, был пентаграммой, каждая из пяти линий которой олицетворяла одну из высших рыцарских добродетелей. Красный плюмаж поднимался с вершины его шлема с забралом, а у бедра висел славный меч, который