Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант

Он шел навстречу своей судьбе не дрогнув, спина прямая, шаги смелые. Дойдя до края отмеченной прутьями границы, он снял шлем и отставил его в сторону. Кольчужный капюшон под ним он сдвинул вниз, чтобы тот сверкающими звеньями лежал на плечах. Темные волосы он перевязал шнуром, оставив шею открытой и ничем не защищенной.

- Ах, сэр Гавейн, вот мы и здесь, - сказал муж. - Две недели назад мы встретились, и ты один из всего Камелота принял мой вызов. Удар за удар.

- Так было, мой господин.

- Тогда, моим собственным топором, вот этим самым топором... - тяжелый, он играючи взмахнул им одной рукой. - Твой замах пришелся верно и снял мне голову.

Гавейн кивнул.

- А теперь ты явился принять равноценный удар в ответ, согласно условиям вызова.

- Явился.

- По твоему выбору, по твоей свободной воле.

- По моей чести.

- Желаешь ли ты преклонить колени перед лезвием или встретить его стоя?

Гавейн на мгновение закрыл глаза и сделал вдох.

- Стоя, господин.

Он переступил через прут, в квадрат поединка. Щит на левой руке он держал низко, у бока. Правой руке он позволил свободно свисать, пустой, без оружия.

- Готов ли ты, стало быть?

- Готов.

Мирдит прикрыла рот рукой, глаза ее расширились, пульс участился.

Муж поклонился, затем поднял топор. Его заточенное лезвие блеснуло верным и скорым обещанием смерти.

На миг, на мимолетный миг, черты Гавейна прорезала судорога - не страх, но печаль и сожаление. Затем она разгладилась, и его взгляд стал твердым.

Топор просвистел, острое лезвие - размытое пятно.

Оно прошло сквозь шею Гавейна целиком, будто не встретив никакого сопротивления.

Не пролив крови.

Не оставив следа.

Не причинив раны.

Словно он, или оно, были бесплотны, как призрак.

Гавейн остался стоять, моргая и недоумевая.

- Ха! - взревел муж Мирдит. - Гляди!

- Господин, - сказал Гавейн дрожащим голосом. - Клянусь тебе, я не применял ни колдовства, ни обмана!

Он бросил на Мирдит потрясенный взгляд, полный обвинения и предательства.

- И я тоже, - сказала она мягко, поигрывая пальцами, чтобы показать изящное золотое кольцо с зеленым камнем. - И я тоже, клянусь.

- И ничего такого не потребовалось! - муж отшвырнул топор, который со звоном упал на каменные плиты, очень твердый и настоящий. - Сделай ты так, утаив это в тайне, - твоя голова была бы поднята в моем кулаке уже сейчас! Но ты доказал свою честность - и тем оправдан и спасен; это лезвие тебя не коснется!

- Ты выдержал вызов, прошел испытание! - сказала ему Мирдит. - Ты - первый и единственный из многих!

- Все прочие, кто встречался здесь со мной, - продолжал ее муж, - пытались каким-нибудь обманом избежать того, что им причиталось. Даже те, кому я предлагал вторую игру, играли в нее лживо; иные дары они приносили, но никогда не признавались в поцелуях или в том, что заигрывали с моей женой!

- Воистину, - добавила Мирдит, - многие делали вид, будто соблазняют меня, умоляя о помощи, обещая увезти меня отсюда, освободить от этого чудовищного грубияна, жениться на мне, осыпать меня королевскими богатствами! Все это, конечно, они вовсе не собирались делать - просто отчаянно пытались спасти свою шкуру!

- Так они и представали передо мной, мня себя неуязвимыми! - ликовал ее муж, весело смеясь. - Бесстрашные в своем высокомерии, насмехавшиеся надо мной как над рогоносцем, уверенные, что перехитрили и победили!

- И этим все до единого подписали себе приговор, - сказала Мирдит. - Признаю, некоторые были умелыми любовниками, и мне было жаль терять такие таланты. Но в конце концов миру от этого только лучше.

- Я... изрядно озадачен, - признался Гавейн.

- Не будь таким, - сказал муж, увлекая его в мужские объятия и крепко хлопая по спине. - Ты самый честный, самый достойный и лучший из всех них, и отныне тебе навсегда наша крепчайшая дружба и уважение.

Мирдит присоединилась к объятию, скользнув под руку мужа и обвив руками обоих.

- И более того, если ты расположен.

- Госпожа?

- Она хотела бы, чтобы ты остался с нами еще на некоторое время - столько, сколько пожелаешь.

- Как твой гость?

- И более того, - повторила Мирдит, прижимаясь телом к его телу. - Гораздо более того.

- О, оставь эту жеманность; ты прекрасно знаешь, что она имеет в виду, - сказал ее муж. - И это не только ее желание; ложе в моей опочивальне весьма просторно. Места хватит троим с немалым удобством, не сомневаюсь.

- Я... - Гавейн глянул из-под шатра на густо падающий снег. - Если твое гостеприимство позволяет, я мог бы, по крайней мере, переждать худшее из бури...

Мирдит улыбнулась.

- Как тебе будет угодно, добрый господин рыцарь, - сказала она. - Со всем теплом и радушием, как тебе будет угодно.

Перевод: Ёжи Туманов

Флора вздохнула, спуская воду в унитазе. Столько крови, будто у нее выходило по галлону за раз. Она устала от месячных, от спазмов, от того, что стоит только встать - и все хлынет; устала от бесконечных прокладок, тампонов и грелок. Она поправила трусы, прежде чем застегнуть джинсы, убедилась, что сверхдлинная прокладка на месте, и вымыла руки.

Покончив с этим мучительным делом, Флора вышла из маленькой ванной и побрела обратно в гостиную, по пути минуя свою буйную зелень. Растения заполняли каждый свободный уголок ее залитой солнцем квартиры. Папоротники висели в окнах, хлорофитумы расползались по углам и свисали с крючков под потолком. Искусственный плющ украшал арки, цветы всех сортов окаймляли подоконники, алоэ стояли часовыми вдоль кухонной раковины, а мини-огород с пряными травами буйно рос в теплице на балконе.

Но ее гордостью и отрадой была венерина мухоловка[13]. Растение стояло в керамическом горшке в углу гостиной. Солнечный свет падал на него, заставляя пышные изумрудные листья блестеть. Внутренние розовые слои листьев лоснились; крошечные волоски-триггеры едва виднелись с другого конца комнаты. Это был почти взрослый экземпляр сорта Dionaea Muscipula, иногда называемого "Король Генрих". Флора пересекла комнату и коснулась пальцем земли, проверяя, не пересыхает ли. Убедившись, что пока все в порядке, она принялась проверять и поливать другие растения.

Деррик вернется еще не скоро, и она надеялась выкроить днем время, чтобы просто поваляться