Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант

Тогда он повернулся к их гостю, отвешивая широкий поклон.

- Все для тебя, мой юный друг, согласно нашей договоренности!

- Мой господин, - сказал Гавейн, опешив. - Я... ты чрезмерно щедр!

- Вздор! Мы заключили сделку, и разве можно помочь тому, что судьба сегодня была необычайно благосклонна? Они твои, делай с ними что пожелаешь.

Склонив голову несколько доверительным образом, он добавил:

- Конечно, если ты того пожелаешь, их можно приготовить к завтрашней трапезе - смею молвить, ты найдешь мало возражений. При этом сохранив их оперение как сувенир!

- Тогда так и поступим, и да насладимся мы пиром вместе!

Они схватили друг друга за предплечья и мужественно пожали, пока слуги уносили их ношу в сторону кухонь. Затем, когда муж направился к своему креслу, Гавейн остановил его.

- Мой господин? Не будем забывать о другой половине нашего соглашения. Хотя, признаюсь, мой день, возможно, и не видел столь производительного труда, как твой, он все же был не без награды.

С этими словами он предъявил гирлянду из сплетенных цикламенов, лепестки которых еще не увяли, краски еще не поблекли.

- Этот дар, что был вручен мне, - продолжал он, - я сим, согласно объявленным условиям, преподношу тебе.

- Ах, прелестнейший знак, - сказал ее муж, принимая его так, будто то был хрупчайший хрусталь. Его взгляд, яркий и искрящийся, на миг метнулся к Мирдит. - Я принимаю его, и с радостью.

Когда он снова собрался двинуться к креслу, Гавейн снова остановил его.

- М-мой господин? - oн явно собрался с духом. - Есть еще кое-что.

- Неужели? - осведомился ее муж, подняв бровь.

- Есть, мой господин... вот это.

И тогда он, точно так же, как Мирдит сделала с ним в саду, положил руки на плечи ее мужу, поднялся на цыпочки и прижал к его губам мягкий, медленный, затяжной поцелуй. На что ее муж стоял будто оглушенный, почти окаменевший, не в пример прежней реакции самого Гавейна.

Мирдит, со своей стороны, изо всех сил сдерживалась, чтобы не взвизгнуть от восторга. Ни разу прежде, во всех итерациях их игры, такого не случалось!

И видеть это, быть свидетельницей этого было, по всем меркам и воистину, чертовски горячо! Более всего - когда они разомкнулись и Гавейн отстранился с бесстыдным и в то же время уязвимым видом, возможно, готовясь к негодованию, но ни о чем не сожалея.

Ее муж, однако, не выказал ни негодования, ни возмущения, ни гнева. Он выдержал задумчивую паузу, затем взревел от одобрения и крепко хлопнул Гавейна по спине.

- Великолепно! - прогремел он. - Превосходно! Ты, очевидно, и вправду провел славный день! 

* * *

На следующий день пошел снег - тихое белое покрывало.

Охотничья партия выехала несмотря ни на что, укутавшись от холода; кони били копытами и парили, гончие носились по сугробам и ловили падающие хлопья.

Гавейн смотрел им вслед не без некоторой тоски; он объявил себя здоровым и отдохнувшим, вполне годным присоединиться. Но муж Мирдит оставался непреклонен, настаивая, чтобы он провел еще один день в комфорте и праздности.

- Ибо, - напомнил он, - завтра мы должны завершить наше изначальное дело, сколь бы прискорбно это ни было. Но условия есть условия, не так ли?

- Верно, так, - согласился Гавейн. Рука его метнулась к шее, прежде чем он осознал это и опустил ее к боку. - Условия есть условия.

И вот, когда всадники скрылись в заснеженном лесу, он удалился с Мирдит в библиотеку замка. Там, в теплом золотом свете очага, они по очереди читали друг другу из разных книг. Его выбор, разумеется, тяготел к эпическим приключениям, смелым битвам, убиению драконов и великанов. Она же выбирала более знойные романы, позволяя многим томным паузам и мечтательным улыбкам подчеркивать ее чтение.

С, как она видела, немалым успехом. Как ни старался он держать мысли на лязге стали, героических речах, дерзких деяниях и благородных смертях, она подозревала, что его думы все больше наполняются прижатием плоти, страстными шепотами, пылкими ласками и насытившимися ими телами, спутанными в смятых простынях. Не раз ловила она его вожделенный взгляд на себе, когда он полагал, что она слишком погружена в чтение, чтобы заметить.

Целомудрен он, может, и был... чист, даже девственен... но доселе дремавшая сторона его пробуждалась, и, как бы ни противоречила она ему, отрицать ее было нельзя.

Наконец это, должно быть, стало невыносимым, ибо он попросил позволения уйти, сославшись на некие дела, которые надлежало уладить до утра.

- Если я оставлю письма, - сказал он, - не отправишь ли ты их в Камелот вместе с моими... вещами?

Под чем она знала, он подразумевал не только коня, доспехи и оружие, но и свое обезглавленное тело, дабы его могли предать настолько достойному погребению, насколько можно было надеяться.

Ей было больно видеть его, столь юного, полного сил и милого, мрачно приводящего в порядок свои последние дела. И все же он делал это со стоическим смирением, решительный, несмотря на страх.

- Воистину, ты лучший из своего рода, - сказала она ему. - Слишком правдив и добр для этого мира вдвое. Пиши свои письма, и обещаю тебе, все будет сделано.

- Благодарю, госпожа.

Мирдит поднялась со своего места, когда он собрался уходить из библиотеки.

- Погоди...

Он напрягся, будто равно раздираемый желанием и страхом еще одного поцелуя. Но она не сделала ни того, ни другого - достала из шкафа со стеклянными дверцами тонкий свиток пергамента. Он был с золоченым обрезом, перевязан лентой из изумрудного шелка, расшитого золотом.

- Возьми это, - сказала она. - В память обо мне.

- Я... - oн взял, подержал, посмотрел на нее с печалью, слишком сокрушительной для его лет. - Госпожа, мне не нужен знак, чтобы помнить тебя.

- Все равно возьми, - oна наклонилась близко и прошептала, будто в тайном сговоре, хотя они были одни: - Это автопортрет.

С этими словами она ускользнула прежде, чем он успел ответить, и поспешила заняться кое-какими домашними делами. О, однако ж, быть бы там, когда он развяжет ленту и развернет пергамент - он не сможет удержаться! - и увидит изображение внутри! Автопортрет, сказала она, и автопортрет это и был - обнаженная натура, куда более дерзкая, чем кокетливая. Даже если он из рыцарства тотчас свернет его обратно, образ неизгладимо запечатлеется в его уме.