Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант
Пролежав некоторое время в сладостном изнеможении, она заставила себя снова спуститься вниз. Кухни кипели работой - дичь с прошлой охоты была ощипана, перья отложены, мясо сварено и изрублено для сытных пирогов, а тушки набиты ароматными травами и отправлены жариться.
Во дворе был воздвигнут шатер - темно-зеленый парусиновый навес на высоких шестах, - и плиты под ним расчищены от снега; там завтра Гавейн встретится с ее мужем и его топором. В каретном сарае будет готова телега с сосновым гробом. В кожевенной мастерской расчищен верстак, отполированные деревянные медальоны и инструменты таксидермиста разложены наготове - для изготовления трофеев.
Все как должно, все как бывало столько раз прежде, и все как, без сомнения, будет снова.
И все же на сей раз, в первый и единственный раз, Мирдит почувствовала укол сожаления.
Год за годом, рыцарь за рыцарем, они делали это. Играли в свою игру, доводили ее до конца. И всегда, всякий раз, рыцари поступали как ожидалось.
До сих пор. До поцелуя. До той беспредельной честности поцелуя. Каждый из остальных утаивал подобное, пересказывая "дары" дня, - так же неизменно, как каждый проваливал последнее испытание.
Могло ли статься, что хотя бы на этот раз все пойдет иначе?
Или она просто глупа и сентиментальна?
Скорее последнее. Несомненно, последнее.
Позже днем она отправилась искать гостя. Его покои оказались пусты и прибраны: доспехи сияли, табард был безупречен, пояс, шпоры и меч лежали наготове. На письменном столе ожидала отправки стопка писем - сложенные листы пергамента, перевязанные бечевкой.
Она не рылась в них, как ни соблазнительно было прочесть, каким он описал свое путешествие и его цель. Вместо этого она прошла дальше по замку и добралась до комнаты, служившей им чем-то вроде часовни. В ней не было ни священника, ни скамей, ни аналоя, ни распятия; единственная скамья с подушкой тянулась перед возвышением, где стоял древний алтарь, высеченный из грубого камня. В нишах вдоль изогнутой стены теснились предметы и христианские, и не очень: фигуры святых, языческие идолы, рунные камни, реликвии. Арочный триптих окон изображал в свинцовых переплетах витражей сцены из разных религий и мифологий, их красочное великолепие несколько потускневшее под тяжелыми облаками. Несколько свечей мерцало, и призрак благовонного ладана плыл в неподвижном воздухе.
И здесь же был Гавейн: сидел на скамье, сложив руки и склонив голову, закрыв глаза, погруженный в тихую молитву. На подушке рядом с ним лежал свиток пергамента, его лента была перекошена, будто завязана дрожащими пальцами.
Мирдит подошла сзади и обвила руками его шею, прижавшись щекой к его густым темным волосам, полная грудь мягко, но крепко прижалась к его спине. Он затаил дыхание и слегка задрожал, но не отстранился и не заговорил.
Некоторое время она просто оставалась так, обнимая его, ласкаясь к его волосам. Потом пробормотала:
- Понравилось тебе? Изображение? Понравилось то, что ты увидел?
- О, госпожа... - простонал он, и голос его готов был сорваться от отчаяния. - Мне бы лучше вырвать глаза из глазниц, ибо никогда больше в этом мире не узрят они такой красоты.
- То был всего лишь образ, - сказала она. - Краска и пергамент. Он не может причинить тебе вреда.
- Если так, отчего же чувствую я, будто клинок вонзили в самое нутро моего живота и провернули?
- Всего лишь образ, - повторила она. - Многие вещи, и куда прекраснее, существуют, чтобы их видели.
Его плечи затряслись, и он издал звук, похожий на всхлип.
- Не может быть.
- Я покажу тебе.
Она обошла его и встала перед ним, откалывая броши и позволяя платью упасть. Под ним, разумеется, ничего не было; волосы струились в свете свечей, груди высокие и гордые, с набухшими, как ягоды, сосками.
Гавейн издал потрясенный, мучительный звук и попытался отвернуться, но она поймала его лицо в ладони и удержала.
- Взгляни на меня, милый Гавейн, - сказала она. - Взгляни.
- Ты замужем...
- Забудь об этом. Забудь все. Просто... взгляни.
Он взглянул, как изнывающий от жажды человек, набредший на оазис в пустыне, - сперва будто не веря, что чувства его не обманывают, будто такое видение может быть лишь жестоким миражом, что растает и оставит его еще более отчаявшимся и жалким, с украденной надеждой.
- О, госпожа...
Теперь не в отчаянном стоне, а в изумленном восхищении.
- Не хочешь ли коснуться меня, Гавейн?
- Я... я не смею.
- А хочется?
- Так сильно, что я мог бы от этого умереть.
- Тогда... коснись.
Самый искусный палач в подземельях не смог бы причинить такого выражения боли, но эту он причинил себе сам.
- Я не смею, - повторил он.
Такая мука!
- Тогда, - проворковала она, приближаясь, - могу я коснуться тебя?
- Г-госпожа?
Она положила руки ему на грудь, ее груди были в каких-то дюймах от его лица, соски так и просились, чтобы их целовали и нежно посасывали. Но Гавейн снова окаменел, как жертва Горгоны, даже когда она грациозно опустилась на колени и провела руками к его поясу. Ниже него край туники скрывал выпуклость под штанами; когда кончики ее пальцев коснулись этой выпуклости, все его тело стало еще более жестким.
- Все хорошо, милый Гавейн, - шептала она. - Все хорошо, тебе не нужно двигаться, тебе не нужно ничего делать... просто позволь мне...
Он повиновался и не двинулся - или не мог - сверх глубокой дрожи, что, казалось, вибрировала из самого его нутра и костного мозга. Она ласкала выпуклость его члена, сжала ее, нежно стиснула, пробуя его размер, толщину и твердость сквозь слои ткани. Слабый звук, не совсем всхлип, вырвался из него; дыхание стало таким быстрым и поверхностным, что почти неуловимым.
Так неподвижно он оставался, так неподвижно. Ее ловкие пальцы проворно освободили его из штанов и белья, и то, что она обнажила и вывела на свет, было поистине прекрасно. Его