Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант
Мирдит на миг подняла полуприкрытый взгляд к его глазам - он был заворожен, едва мог моргнуть - и изогнула в обольстительной улыбке губы.
- Член поистине славный и прекрасный. Ты, несомненно, создан для искусств любви.
- Г-госпожа, я никогда...
- Ш-ш-ш...
Она наклонилась и мягко поцеловала ту розовую головку с росистой щелью.
Гавейн не смог тогда не двинуться - непроизвольный судорожный рывок, так что ему пришлось вцепиться в края скамьи; иначе он мог бы с нее упасть. Его резкий, содрогающийся, втянутый вздох стал низким, прерывистым стоном, когда она разомкнула губы, впустила его головку в рот и облизала ее ловким языком.
Вкус его был чистым и молодым, с солоноватой терпкостью, когда она принялась дразнить и выманивать новые капельки влаги из его щели. Постепенно, шаг за шагом, она брала его член глубже, лизала и сосала, покачиваясь в соблазнительном ритме. Одна ее рука обвилась вокруг толстого, мясистого основания члена там, в пышной темной поросли у его чресл; другая ласкала и баюкала его яйца в мошонке.
Довольно скоро, и без малейшего возражения с его стороны, она брала его в горло так глубоко, как могла, пока его бедра дергались и дрожали, а низкие стоны превращались в безмолвные, беспомощные вскрики.
Она знала: проще простого было бы подняться, сесть на него верхом и опустить на него свое готовое, влажное лоно, насадившись до конца. Но знала она и то, что это было бы расточительно; он был уже на краю, кусая нижнюю губу, пока яйца подтягивались. Она удовольствовалась тем, что сжимала и терла бедра друг о друга, прилагая знакомое скользкое и сладостное трение к своему бугорку, и сосала член Гавейна все исступленнее.
Член поистине славный и прекрасный... так она ему сказала, и воистину так и было; он извергал струю за струей густого семени, затопив ей рот и горло, так что часть все же перелилась, как бы тщательно она ни глотала. Оно стекло по ее подбородку и закапало, теплое и молочное, на грудь.
Когда все закончилось и она выпустила его опадающий член из губ, напоследок медленно обведя его языком. Он лишился дара речи. Он мог лишь заправить себя обратно в растрепанной стыдливости, а потом обмякнуть, полускрючившись на скамье с подушкой, глядя на нее с ошеломленным, затуманенным наслаждением обожанием.
Мирдит стерла случайные струйки со склонов своей груди, слизав их с пальцев, чтобы ни одна капля не пропала. Она надела платье обратно и заколола броши, одарив его снисходительно-довольной улыбкой.
- О, но женщина могла бы полюбить тебя, милый Гавейн, - сказала она. - Любая женщина, и почла бы себя велико благословенной.
- Мирдит... - oн снова сел, не без усилия.
- Не говори, - oна отвела растрепанную темную прядь ему за ухо, потом быстро поцеловала в лоб. - Но вот...
С мизинца она сняла изящное колечко из чистого золота с зеленым камнем.
- Возьми, храни его скрытым при себе. Оно зачаровано и убережет тебя от беды.
- Дражайшая госпожа, я не могу принять...
- Можешь и примешь.
Она вложила кольцо ему в ладонь и сжала его руку в кулак.
Прежде чем он успел возразить, дальний лай гончих возвестил о возвращении охотничьей партии. Гавейн резко вздрогнул, огляделся и залился пристыженной алой краской, когда осознание произошедшего ударило его... что это здесь, в часовне, под суровыми ликами святых, он вольно дал излить свое семя в готовое, прелюбодейное горло замужней женщины.
Она снова его поцеловала.
- Ты воистину великолепен. Скоро увидимся.
И удалилась в главный зал - проследить, чтобы все было готово к вечерней трапезе.
* * *
Муж вернулся весь в снегу, с ледяной бородой, едва не замороженный, но сияющий и торжествующий. Он добыл не только волка, не только лютого волка, но великого северного зимне-белого лютого волка.
Одной его шкуры хватило бы, чтобы покрыть ложе знатного вельможи или сшить величественный плащ. Его хвост был пушистым знаменем длиной в целый ярд[12], достойным того, чтобы украсить боевой шлем или нести на копье. Его голова как охотничий трофей поспорила бы с головой любого громового медведя, африканского льва или слона с клыками из слоновой кости. Если его мясо и не годилось в пищу людям, то его снятые и очищенные кости могли стать могучими тотемами и оберегами, а кровь и внутренности имели свое применение.
И это, плоды его дневной охоты, он преподнес Гавейну, предварительно рассказав историю со всем театральным пылом. Как они выслеживали зверя, крались за ним, едва не попались на его хитрость, когда тот запутал свой след и выпрыгнул из засады, и какая яростная стычка завязалась там, в заснеженном лесу. Пока наконец, лишившись меча и лука, сражаясь голыми руками, он не сумел свернуть волку его царственную шею.
- Скажи, что ты хотел бы сделать с его частями, - молвил он, - и мои слуги все исполнят.
Они сидели за столом, и дичь со вчерашней охоты занимала почетное место. Пироги с рубленым фазаном сочились густой подливой и пряными травами. Лебеди, белый и черный, были поданы на одном длинном блюде, зажаренные с переплетенными шеями, покрытые липким медовым соусом и увенчанные подобием оперения из тонко нарезанных кружевных грибов и полночных трюфелей. Хохлатая цапля была нафарширована цитрусами и шалотом, а затем тушена в вине, пока ее мясо не стало нежным и таяло во рту, словно масло.
- Вновь, мой господин, ты чрезмерно щедр, - сказал Гавейн. - Этот дар я недостоин принять.
- И вновь я говорю: вздор! Ты доказал, что ты благороднейший из гостей, составив добрую компанию моей госпоже-жене, пока меня не было.
- Мой господин...
- Воистину добрую компанию, - сказала Мирдит. - Лучшую, какую я знала за многие годы.
- Вот, слышишь? - муж махнул рукой. - Кто я такой, чтобы спорить? Мудрый муж всегда доверяет чутью и внемлет