Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант
- Дорогой мой господин рыцарь, - сказала Мирдит с тоном игривого укора, когда они заняли места и молчаливые слуги поставили перед ними тарелки. - Не могу не думать, что ты меня избегаешь.
- Г-госпожа?
- Прячешься, будто от какой-то угрозы?
Он залился краской.
- Нет, госпожа, нет, я... я только... я всего лишь...
- Неужели я кажусь тебе такой страшной?
Гавейн начал было снова протестовать, потом замолк и вздохнул.
- Госпожа, я сражался с великими рыцарями. Я бывал в жестоких битвах против превосходящих сил. Я встречал воющих чудовищ и призрачные опасности. Но ни одна из них не вселяла в мое сердце такого ужаса, как ты.
- Ужаса? От меня? - oна захлопала ресницами.
- От твоей красоты... от твоего... - oн неопределенно повел рукой в ее сторону. - Твоего присутствия... твоей манеры, твоей прямоты... ты воистину само воплощение соблазна, и от одних моих мыслей мне следует удалиться в монастырь для покаяния.
Мирдит откинулась назад, искренне тронутая. Ей за годы говорили немало красивых слов, но ни одно не было таким сладко-искренним и мучительным, как эти.
- Гавейн, - промурлыкала она, превращая его имя в ласку. - Тебе не нужно меня бояться; я была бы тебе другом!
- Именно твоей дружелюбности я и боюсь, госпожа.
- Тогда давай просто поговорим о пустяках, - сказала она. - Быть может, при лучшем знакомстве я покажусь тебе менее устрашающей.
Так они и сделали, проведя весьма приятный день. После трапезы она провела его по садам, и он, казалось, гораздо больше расслабился, когда она надела свой подбитый мехом плащ против ясного, но бодрящего зимнего холода. Дремлющий сад, возможно, и не был в самом своем пышном виде, но стойкий цикламен цвел - россыпи розовато-розовых и бледно-лиловых цветов на серебристо-исполосованных листьях.
Сорвав несколько, Мирдит сплела их стебли в гирлянду, пока они шли. Вернувшись в замок, она преподнесла ее Гавейну.
- От меня тебе, - сказала она, увенчивая ею его темную гриву, - в благодарность за твою компанию, дружбу и этот славный день.
- Госпожа, я почтен...
Он не успел продолжить, как она положила руки ему на плечи, поднялась на цыпочки и прижала к его губам мягкий, медленный, затяжной поцелуй. Он застыл, будто замороженный на месте, как герой древности, обращенный в камень ликом Горгоны; она сомневалась, что он вообще осмеливался дышать, пока она наконец не отступила.
Хотя, как оказалось, не весь он был неподвижен; весьма заметная эрекция вздула перед его штанов. Которую он, смущенный и пристыженный, тут же постарался скрыть, согнувшись в неловкой позе и натягивая край туники.
Мирдит на сей раз сжалилась над ним, делая вид, что не замечает. Она провела кончиками пальцев по его линии челюсти, улыбаясь с нежной привязанностью.
- А теперь, дражайший друг, я намерена удалиться в свои покои... отдохнуть... но если у тебя будет желание или нужда во мне, не медли.
Она ушла прежде, чем он смог ответить, - если вообще еще мог говорить, - и поднялась наверх. Как бы это ни было маловероятно, возможность того, что он последует за ней, взволновала ее до самого нутра. Сбросив одежду, она раскинулась на покрывале, оставив полог кровати приоткрытым ровно настолько, чтобы это казалось случайным, и притворилась крепко спящей.
Однажды прежде, с юным рыцарем из тех немногих, что были сдержанны и сопротивлялись, эта самая уловка оказалась весьма действенной. Он открыл дверь покоев, заглянул, узрел ее там во всей ее нагой славе и был зачарован... пока растущая похоть и растущий член не одолели даже лучшие намерения. Пока она продолжала притворяться спящей, наблюдая за ним сквозь прищуренные веки, он подкрадывался все ближе и ближе, пируя зрелищем, насыщаясь им.
Вскоре, не в силах с собой совладать, он начал тереть свое причинное место. Вскоре после этого, особенно когда Мирдит сонно пробормотала и повернулась, раздвинув бедра и обнажив свое нежное лоно, ничего не оставалось, кроме как освободить член из плена и взяться за него обеими руками. В этот момент она изобразила пробуждение, изобразила, будто видит его там впервые, и лениво потянулась, раскрывая руки и ноги в приглашении.
Его решимость, конечно, лопнула, как нить. В мгновение ока он был на ней и входил по самые яйца, а она скрестила лодыжки у него на пояснице, схватила его за зад и побуждала трахать ее еще жестче.
Ах, как отрадна была их встреча! Вспоминая ее сейчас, она полагала, что если Гавейн не соизволит явиться в дверях ее опочивальни, она может достать с соей стены трофеев вечно стоящий член своего прежнего любовника и обойтись им.
Но, как и с разными инструментами, что применял к ней муж, это было все же не совсем то. В чем она вновь убедилась, поскольку - к ее разочарованию, но, увы, не к удивлению - Гавейн не появился в ее покоях. После одинокого, самовнушенного оргазма она провалилась в настоящий сон, затем проснулась, чтобы одеться к вечерней трапезе.
Охотничья партия вернулась с немалым шумом: стучали копыта, заливались гончие. Вскоре после этого, умывшись и переодевшись, ее муж присоединился к ним в зале. Там Мирдит и Гавейн вели легкую беседу за игрой в тавлу[11], не упоминая о том, что произошло в саду.
- А! - провозгласил он, веселый и громкий. - Глядите, вот мы снова здесь, моя госпожа-жена и наш благороднейший гость! Твой вид, сэр Гавейн, весьма улучшился; полагаю, твой день восстановления прошел хорошо?
- Так и было, мой господин, - ответил Гавейн. Он говорил ровно, лишь с легчайшим румянцем на щеках.
- А твой день, дражайший муж? - спросила Мирдит. - Твои труды увенчались успехом?
Он приложил руку к сердцу, изображая обиду.
- Когда же они не увенчивались? О, какой укол! Чтобы я терпел твое сомнение?
- Никогда! - сказала она. - Никогда вовеки.
- Хорошо, - сказал он, смеясь. - Но если нужно доказательство...
Резкий двойной щелчок пальцев вызвал в комнату двух слуг, несших между собой длинный шест, на котором висела стая богато оперенных птиц.
- Три жирных фазана, лебедь белый и лебедь черный, и великая хохлатая цапля!
Последняя в особенности была великолепнейшим экземпляром: размах ее крыльев превышал рост обычного человека, перья ловили свет радужным блеском. Она и Гавейн поднялись и