Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант
- М-м-м, все прошло как в остальные разы, - oн пожал плечами, запихивая в рот еще один пирог. - Условия были оговорены и приняты. Освободили место для поединка. Я положил свой топор на пол и не делал более ни движения, пока он не поднял его и не замахнулся. Славный замах, как ты заметила, чистый удар; моя голова слетела одним махом. Обычное гробовое молчание, порожденное неуверенностью, пало на них, вскоре сменившееся обычным же изумлением и ужасом, когда мое тело не рухнуло, а нагнулось и подобрало и топор, и голову. Затем я медленно повернулся, окидывая двор взглядом, и остановился наконец на юном рыцаре, чтобы произнести мое прощальное воззвание... что через две недели он явится сюда, дабы получить равный удар.
С этими словами он осушил еще один кубок пряного теплого вина, потянулся к жареному кабану и оторвал целую заднюю ногу, с вожделением вгрызаясь в сочное, жирное мясо.
- Он был испуган?
- Бледен, как полотно, и видимо поражен, - пробормотал муж с полным ртом. - Но не выказал ни протеста, ни мольбы. Затем, когда все было сказано и решено, я сложил голову в мешок, снова сел в седло и ускакал из Камелота. Так было, так есть, так будет.
- Так было, так есть, так будет, - эхом отозвалась Мирдит.
Он отодвинул свое большое кресло от стола.
- А теперь, госпожа-жена, я намерен подхватить тебя, унести в свою опочивальню и ублажать до беспамятства до самого что ни на есть глухого часа ночи.
Она склонила голову набок, кокетливо глянув на него сквозь трепещущие ресницы, проведя кончиками пальцев одной руки по ложбинке меж грудей, а мизинец другой поднесла к губам, чтобы игриво прикусить и облизать.
- Как тебе будет угодно, господин-муж, - сказала она. - Всегда и во всем, как тебе будет угодно.
* * *
Несколько дней спустя, среди череды жестоких бурь, жалкая и унылая фигура на столь же жалком и унылом скакуне прибыла к воротам, моля о приюте. Человек и конь были оба так измучены, так промокли и забрызганы грязью, что разобрать что-либо было невозможно.
- Наш гость явился рано, - заметил муж Мирдит.
- Это он? - oна прижалась к нему у окна, всматриваясь сквозь ливень.
Осанка всадника говорила более об изнеможении, чем о благородстве или гордости. Возможно, он даже не понимал, что достиг цели, а искал лишь передышки от ледяного гнева зимы, любого укрытия и радушного приема.
- Кто же еще? - oн хихикнул, обнимая ее за талию и опуская руку, чтобы сжать полноту ее зада. - Но это хорошо; у нас будет время для второй игры.
Мирдит с наслаждением поежилась.
- Как тебе угодно, мой господин.
- Мне это весьма угодно. Давай-ка хорошенько его испытаем.
Она поцеловала мужа и поспешила в свои покои одеваться для роли: в струящееся платье, что льнуло, как теплое масло, к ее не сдерживаемой ничем груди, с юбкой, разрезанной так, что при каждом шаге мелькали бедра - и намекавшей (правдиво), что под ним нет ничего, кроме ее собственной нежной и гладкой кожи.
Медово-золотые волосы она заколола по бокам и расчесала, чтобы они рассыпались свободным потоком локонов по спине. Простой обруч охватывал ее лоб, изящные туфельки обували ноги, а легкие следы пудры, сурьмы и тутовой краски лишь усиливали ее красоту.
Скользя вниз по изогнутой лестнице, ведя пальцами по отполированным дубовым перилам, словно по стволу напряженного члена, она едва сдерживала свое нетерпение. Конечно, просто броситься на него было бы неправильно. Игра есть игра, и она хорошо знала ее правила. Многие из них она придумала сама.
Слуги тоже знали свои роли и свои места. Одни отвели коня гостя в конюшню, чтобы за ним ухаживали, другие провели всадника в замок, в боковую комнату, где быстро развели ревущий огонь. Они помогли ему снять доспехи, и к тому времени, как она вошла в комнату, он уже сидел в большом медном чане с нагретой водой, сгорбившись и все еще дрожа.
Мирдит замерла в дверном проеме, пока незамеченная гостем, изучая сцену, пока слуги собирали его сброшенные вещи. Его табард[10], насколько можно было разглядеть сквозь грязь, был белым и нес герб в красном и серебряном, но сам герб был неразличим. Его пояс для меча был тонкой работы, с серебряной пряжкой, а висевшие на нем ножны держали оружие явно искусной работы.
Не то чтобы все это сильно ее интересовало; ее взгляд прошелся поверх, бегло, и остановился на мужчине в чане, сидевшем спиной к ней.
Хорошо сложенная спина, кожа безупречная и без изъяна. Ладно вылепленные плечи, руки мускулистые, но не чрезмерно. То же можно было сказать о видимых частях ног; он подтянул колени к груди, подбородок опустил на них. Волосы у него были густой темной гривой. С этого ракурса он казался гладко выбритым.
И молодым. Он казался совсем молодым. Муж назвал его "опоясанным мечом совсем недавно", будто оруженосца, лишь недавно посвященного в новоиспеченные рыцари.
Слуги - если их странная и безмолвная природа его и смутила, он не подал вида... или, одолеваемый тяготами пути, мог и вовсе не заметить - вышли, унося то, что нужно было выстирать, зашить или иначе привести в порядок. Они оставили полотенца сложенными на скамье. Последний, уходя, с почтительным кивком Мирдит закрыл за собой дверь, и она похлопала по волосам и оттянула низкий вырез платья.
Гость тем временем, все еще не подозревая о ее присутствии, немного разогнул напряженную позу, и она заключила, что это было столько же от стыдливости, сколько от холода. Он плеснул себе в лицо, провел пальцами по темной гриве и принялся за дело - отмываться.
Она оставалась на месте, ничего не говоря.
Он поднялся, окатив мыльной водой все свое тело, и она жадно впитала вид его крепких ягодиц и тугих бедер. Она увидела также, что он, несмотря ни на что, оставил на себе нижнее белье; скудная льняная одежда, промокшая, делала почти больше для того, чтобы открыть, чем скрыть.
Потянувшись за полотенцем, он полуобернулся и краем глаза заметил ее. Она успела мельком увидеть точеный живот с темной дорожкой, ведущей к внушительным очертаниям его чресл, прикрытых бельем, прежде чем он с резким вздохом снова присел в чан, съежившись, будто не зная, как получше прикрыть столько обнаженной плоти всего двумя руками.
Он был молод, да,