Эротический хоррор для похотливых домохозяек - C. В. Хант

Здесь тело ее супруга разделось, сбросив одежду и явив зеленоватую кожу, там и тут изувеченную старыми шрамами. Самое красноречивое, самое трагичное: катастрофическая рана, нанесенная давным-давно в пах... из-за которой он остался почти без хуя, бесплодным и импотентом.

Рыцарь, нанесший ту рану, заплатил чудовищно дорого за столь трусливый и бесчестный поступок. И все же, каждый раз видя плоды его деяний, Мирдит желала, чтобы он был жив и заплатил еще чудовищнее. Снова и снова, как Прометей страдал от орла. День за днем, мучительно и неотступно, до конца времен.

Хуй ее мужа был поистине великолепен, и он владел им с величайшим рвением и умением.

Как владел с тех пор - и также - языком, пальцами и любыми резными заменителями... но иногда ничто не могло сравниться с хорошей жесткой долбежкой членом из плоти и крови, наполняющим ее жаждущую пизду, бьющим вглубь. В сопровождении ритмичного шлепанья яиц по заднице, тел, сталкивающихся вместе, хрипов, пота и задыхающихся стонов. И наконец - потока, обильно изливающегося, чтобы затопить ее сокровенные глубины...

Какая тяжкая несправедливость, причиненная ему! И ей тоже. И всему миру, лишенному такого хуя!

Горше всего было знание, что его можно было тогда же спасти, вернуть ему - как вернули и будут возвращать снова и снова его отрубленную голову. Но в суматохе после прерванной дуэли, когда весь двор обратился в смятение и негодование против бесчестного и подлого удара рыцаря, замковые псы каким-то образом набросились на отсеченный член, разорвали его между собой и сожрали каждый кусок.

Ничего другого не оставалось. Даже Исиде, когда божественный жезл Осириса был брошен в Нил и съеден крокодилами, пришлось с тех пор довольствоваться заменным фаллосом.

И все же вид обнаженных чресел супруга - обрубка, вяло покоящегося на пышном ковре мшистой поросли, узловатой, сморщенной, наполовину опустошенной мошонки - всегда повергал ее в отчаяние. И в сожаление; чья это была затея - придумать их игру? Он поначалу согласился лишь чтобы угодить ей, хотя быстро пришел к тому, чтобы наслаждаться и забавой, и добычей.

Не предложи она когда-то эту шалость, его великолепный хуй был бы ее - трахал бы здесь и сейчас.

Тело его спускалось в бассейн по мраморным ступеням - и задница его с перекатывающимися мышцами была сама по себе великолепна, соперница любой римской статуи, - пока он не погрузился до грудины. Пригоршнями он начал поливать себя горячей водой, смывая засохшую кровь с нижней части шеи и верхней части торса, стараясь не пролить ни капли в зияющие отверстия трахеи и пищевода.

Голову его она поставила в таз; она слегка склонилась набок, пока он смотрел, как она раздевается. Мирдит отложила подбитый мехом плащ, расшнуровала корсаж и позволила платью упасть грудой. Затем сняла тонкую льняную сорочку и осталась нагой во всей своей пышной красе.

- За одно это зрелище, - сказал муж из таза, - любой мужчина с радостью дал бы отрубить себе голову тысячу раз.

Мирдит послала ему воздушный поцелуй, подхватила волосы, скрутила и заколола их, позаботившись повернуться и встать так, чтобы тело предстало соблазнительно. Бедра и груди качнулись. Она провела руками по себе, медленно и томно, лаская; дыхание сбилось, когда ладонь накрыла ее шелковистый холмик, а кончик пальца - тот самый, что недавно был во рту мужа, - скользнул, дразня чувствительный бутон, который он так любил осыпать вниманием.

- Тысячу раз, я сказал? - фыркнул он. - Десять тысяч и больше!

Она подошла к тазу и подняла его голову, ладони изогнулись под ушами, борода щекотала внутреннюю сторону запястий. Его взгляд с вожделением и восхищением блуждал по ней.

- Прижми меня снова к этим сладким подушкам, - попросил он, и она сделала это, прижав его лицо к своей груди; он тыкался носом, целовал и брал по очереди каждый сосок в губы, покусывая и посасывая, пока у нее не ослабели колени.

- Ниже, - выдохнула она, направляя его голову вниз, позволяя целовать дорожку по гладкому животу, и еще ниже.

К ее холмику, в который он без колебаний зарылся, скользя и мечась языком, ища и находя, заставляя ее бедра дрожать, а ее саму - стонать.

Он подвел ее близко к пику, затем приостановил ласки, и она едва сдержала крик.

- Еще! - потребовала она.

- Обещаешь не уронить меня на этот раз?

- Не уроню! Не уроню!

Она крепче взяла его голову, пальцы утонули в мшистых спутанных прядях, и подалась бедрами навстречу исступленным движениям его умелого языка.

Экстаз обрушился на нее, и на миг ей показалось, что она нарушит обещание, но она удержала его и сжала бедрами его голову, оседлав бурные волны наслаждения. Любой другой мужчина задохнулся бы, погребенный в нежной плоти и шелковистых волосах, утонул бы в сладком нектаре соков пизды... и все же ни один другой мужчина не позавидовал бы такой участи.

Когда содрогания утихли, она снова подняла его голову и приблизила так, чтобы они оказались лицом к лицу, а затем поцеловала с такой же страстью, как в день их свадьбы. Его лоб прижался к ее, взгляды смешались в обожании.

- Теперь, дорогая жена, - сказал он, - поспешим к восстановлению, ибо если я скоро не смогу ласкать своими руками твои сладостные груди и великолепную задницу, я не смею вообразить последствий!

- Твое желание - мое, милорд супруг!

Влажной тряпицей она смыла засохшую кровь с верхней части его шеи, подбородка и ушей. Промыла волосы и бороду. Затем спустилась по мраморным ступеням в купальный бассейн, и горячая вода заключила ее в объятия.

Тело его изогнулось, будто кланяясь, подводя ключицы и срезанный обрубок над ними в пределы досягаемости.

- Чистый срез, - заметила она. - Один удар, быстрый и верный, мощный и без промаха.

- Так и было, - согласился он. - Лезвие прошло сквозь мой хребет, как коса сквозь стебель пшеницы.

Мирдит провела подушечкой большого пальца по обнаженному участку рассеченного позвонка.

- Пожалуй, самый аккуратный из всех, что я видела за долгие годы.

- Чему я только рад. Иначе зрелище выходит прежуткое, когда они начинают рубить и кромсать.

Она установила голову на место, на обрубок, правильно ее выровняв, зияющие концы трахеи, пищевода, сонной и яремной артерий совпали как надо. Как только она это сделала, его плоть дрогнула и потянулась к себе самой. Волокна плоти сплелись вместе, как нити на ткацком станке; мышцы и сухожилия