Я стану лордом! - Иннокентий
Через полчаса они были в леднике.
Тонда вылез из-за глыбы, синий от холода, с инеем на ресницах единственного глаза. Кивнул. Пошёл впереди.
Кухни. Пусто. Печи тёплые. Пахнет хлебом. Белым.
Лестница налево. Вниз.
Вит взял глаз Тонды на углу. Факел. Лавка. Двое.
Ленка коснулась его рукава. Он обернулся. Она смотрела на угол — туда, где за поворотом сидели стражники, — и качала головой.
— Ничего, — шепнула она. — У них ничего нет. Ни долгов, ни родных, ни присяг. Одна нить. Толстая, белая. К Гинеку. Больше ни к кому. — Она помолчала. — Их не купишь.
Вит кивнул.
Он вышел из-за угла и пошёл к ним. Быстро. Они не услышали. Один — тот, что точил нож, — поднял глаза, когда Вит был уже в двух шагах. Глаза расширились. Рот открылся — без звука. Рука с ножом пошла вверх.
Вит ударил его в горло. Раз. Сила восемнадцать. Стражник ударился затылком о стену и сполз.
Второй вскочил. Вит перехватил его за запястье и за затылок. Он был крупный, сильный, и он не кричал — он не мог кричать. Он бился молча, хрипя, и в глазах у него было не понимание, не страх — удивление. Тридцать лет он сидел у этой двери. Тридцать лет ничего не происходило.
Вит свернул ему шею.
[Противник уничтожен. Опыт: +9.]
[Противник уничтожен. Опыт: +11.]
Он положил обоих на лавку. Рядом. Друг против друга. Как сидели.
* * *
Замок Каспар открыл за четыре минуты. Длинными тонкими крючками, которые достал из-за голенища, стоя на коленях, приложив ухо к железу. Ганс держал факел. Остальные ждали.
Щелчок.
Дверь подалась с тяжёлым, ржавым стоном. За ней — темнота. И тепло. Сухое, плотное, как из бани.
Лестница уходила вниз по кругу. Узкая, винтом, вдоль стен колодца. Камень под ногами был тёплый. Чем ниже, тем теплее.
— Наверху, — сказал Вит. — Ружена, Каспар, Ганс — у двери. Тонда — на углу, у лестницы на кухню. Если кто-то идёт — Ружена свистит. Один раз — идут. Два — бегут.
— А ты?
— Вниз.
— Я с тобой, — сказала Ленка.
Вит посмотрел на неё. Она смотрела на него.
— Я с тобой, — повторила она. — Это и моё тоже.
* * *
Внизу было светло.
Не факел, не свеча. В стене колодца, у самого дна, была дыра, и из дыры шёл пар. Белый, тёплый, со слабым запахом серы. Горячий ключ. Пар поднимался, клубился, оседал на камне каплями. А сверху, через пар, падал свет. Слабый, серый. Откуда-то из далёкой щели, из-под самой крыши башни.
На дне колодца была солома. Старая, слежавшаяся. На соломе стояла глиняная миска, кувшин, ведро. И сидел человек.
Худой. Невероятно худой — кожа на костях, как пергамент на рамке. Белая борода до пояса. Белые волосы до плеч, спутанные. Глаза открыты — белые, мутные, без зрачков. Слепые. На ноге — железное кольцо, а от кольца в стену уходила цепь. Длинная. Можно дойти до любой точки колодца, но не выше первой ступени.
Он сидел, прислонившись к тёплой стене, и пел.
Тихо, хрипло, без мелодии, почти шёпотом. Вит не сразу разобрал слова, а когда разобрал — у него остановилось сердце.
Про огонь в тесной печке. Про снег. Про то, что до любимой далеко, а до смерти близко. «Землянка». Её пел дед. Каждое Девятое мая, выпив вторую, пел, отбивая такт единственной рукой по столу, и никто за столом не смел подпевать.
Вит остановился на последней ступеньке.
Старик замолчал. Повернул голову. Белые глаза смотрели мимо Вита, в стену. Но слушал он — Вита. Его шаги. Его дыхание.
— Не Гинек, — сказал старик. На местном. Голос был сухой, как шорох бумаги. — Гинек так не ходит. Гинек ходит, будто боится наступить. А ты — нет.
Пауза.
И потом, по-русски, медленно, с трудом выговаривая слова, как выговаривают на языке, на котором не говорили полжизни:
— Свой?
Вит сел на солому. Напротив. Близко, на расстоянии руки.
— Свой, — сказал он.
* * *
Старик долго молчал. Губы у него шевелились, как будто он пробовал слово на вкус.
— Какой год? — спросил он.
— Две тысячи двадцать шестой.
— Две тысячи… — Старик замолчал. Посчитал что-то в уме, шевеля губами. — Восемьдесят четыре года. Восемьдесят четыре.
Он долго сидел молча.
— Мы победили? — спросил он.
Голос дрогнул на последнем слове.
— Победили, — сказал Вит. — Девятого мая сорок пятого. В Берлине. Над рейхстагом знамя подняли.
Старик ничего не сказал.
Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел белыми глазами в никуда. И из белых глаз текли слёзы. Без звука. Без всхлипа. Лицо не менялось, губы не дрожали. Только слёзы текли по щекам в бороду, одна за другой, ровно, как вода из трещины в камне. Так плачут слепые.
Вит ждал.
— Девятого мая, — сказал наконец старик. — Весной. Это хорошо. Весной — хорошо.
— Весной, — сказал Вит.
— А Сталинград? Стоит?
— Стоит.
— Ну и правильно. — Старик вытер лицо ладонью. Ладонь была вся в старых белых шрамах. Звёздочки. Десятки. — Ты кто будешь? Звание?
— Майор. Запаса. Шатилов Глеб Андреевич.
— Майор, — повторил старик. — Ишь ты. А я старший лейтенант. Был. — Он вдруг усмехнулся. — Выходит, ты мне начальник.
— Выходит.
— Шатилов, — сказал старик. — Шатилов. Был у нас один Шатилов в дивизионе. Лейтенант. Связист. Руку ему оторвало, левую, на Тракторном, в сентябре. Не знаю, выжил ли.
Вит долго не мог ответить.
— Выжил, — сказал он наконец. — Это дед мой.
Старик медленно повернул к нему лицо.
— Внук, — сказал он. — Внук Шатилова. — Он покачал головой. — Я Гинеку так и сказал: по годам выходит — внук. А оно вон как.
Он протянул руку. Худую, в шрамах. Нашёл Витово лицо, провёл пальцами по лбу, по носу, по щеке. Осторожно, как слепые узнают.
— Молодой, — сказал он. — Двадцать лет. Как я был.
— Это не моё лицо.
— Я знаю, — сказал старик. — И это не моё. — Он опустил руку. — Ну, рассказывай. Нет. Не рассказывай. Спрашивай. У тебя мало времени. Гинек скоро придёт. Он всегда приходит, когда кто-то спускается. Он чувствует. Как пёс.
* * *
Вит спрашивал. Старик отвечал. Коротко, отрывисто, иногда сбиваясь на местный язык, иногда забывая русские слова и долго иская их, шевеля губами.
— Марта, — сказал Вит.
— Марта. — Старик пожевал губами. — Ты читал.
— Читал.
— Там не всё. — Он облизнул губы. — Двадцать лет я с ней… мы… жили. Не вместе. Рядом. Она в своём графстве, я в Граде. Раз в год виделись. Говорили по-немецки. Я немножко знал. Она немножко по-русски. Смеялись. Она «шайсе» говорила,