Я стану лордом! - Иннокентий
Она пошла к выходу. У двери остановилась.
— И ещё, — сказала она, не оборачиваясь. — Ярек вчера ночью спросил меня: «А тётя Агата в Звезду ушла?» Я не знала, что ответить. Я сказала «да». — Она помолчала. — Я двадцать лет говорила ему, что её нет. А теперь говорю, что она в Звезде. Это тоже ты виноват, лорд.
Дверь закрылась.
* * *
Ленка приехала на следующий день, к вечеру. С полусотней ружицких конных, под серебряным знаменем с красной розой. Новая графиня Ружице. В трауре. С чёрной лентой на рукаве.
Она выслушала его в его каморке. Стоя, потому что сесть было некуда. Молча, не перебивая, глядя на него поверх свечи. Потом сказала:
— Это безумие.
— Знаю.
— Шесть человек. Через всю Чашу. Зимой. В замок, где тебя ждут, где ты — главная цель, где тебя хотят взять живым. — Она говорила ровно, по-деловому, как на собрании кредиторов. — Ты понимаешь, что ты сам себя привезёшь Инею? С доставкой. Курьером. Он даже коня за тобой не пошлёт.
— Понимаю.
— Тогда зачем?
Вит долго молчал.
— Он знает, — сказал он наконец. — Головин. Всё, что не влезло в книжку. Как это устроено. Что такое Корона. Что будет в феврале, когда уйдёт Метла. Почему двое. Почему остаётся один. — Он смотрел на неё. — Мы с тобой слепые, Алёна. Мы оба. Мы видим строчки и не знаем, что за ними. А он знает. Он тридцать семь лет сидит в яме и знает.
— Это не всё.
— Не всё. — Вит кивнул. — Агата.
— Ты идёшь мстить.
— И то, и другое.
Ленка смотрела на него долго. Потом вздохнула.
— Ладно, — сказала она.
— Что «ладно»?
— Я еду с тобой.
— Нет.
— Да. — Она улыбнулась краешком губ. — Во-первых, ты не видишь нитей. А я вижу. У каждого стражника в Мразове есть долги, у каждого ключника — тайны. Я посмотрю на них и скажу, кого купить, а кого — нет. Без меня ты будешь резать. Со мной — может, обойдёшься. Во-вторых, у меня теперь есть деньги. — Она хмыкнула. — Сорок тысяч гривен долга Лиге. Это тоже деньги, если уметь их тратить.
— А в-третьих?
Ленка помолчала.
— А в-третьих, если ты там умрёшь, я останусь одна, — сказала она. По-русски. Тихо. — А в конце остаётся один. Я не хочу узнать, как это, раньше времени.
Вит смотрел на неё. Крошка красного воска лежала у него в кармане.
— Хорошо, — сказал он.
* * *
Их было шестеро.
Вит. Тонда, который пришёл сам и сказал одно слово — «я», — и Вит не смог ему отказать: у Тонды был один глаз, но это был глаз присягнувшего, а Глаза ему были нужны, и ещё нужен был кто-то, кого в Мразове примут за нищего сироту. Ружена — с новым арбалетом, лёгким кесарским, со стальной дугой и воротом, который взяли у Чёрного Брода с гроновского обоза. Она назвала его Племяшкой и сказала, что до Тётки ему как до неба, но для девчонки сойдёт. Каспар и Ганс, сапёры Отто, — потому что ход в скале, ледник и замки были их работой. Отто отдал их, поворчав: «Без Каспара в Дыре будут качать вдвое дольше. Вернёшь живыми — возьму с тебя только за неделю».
И графиня Ружице. Которая не умела держать меч. И не собиралась учиться.
Они выехали ночью. Через калитку под нужной башней, по снегу, без факелов, без знамён, без шума. Двенадцать коней — по два на каждого. Шесть дней до Ока. Через Око — по льду, напрямик, потому что в эту зиму Око замёрзло впервые за девять лет, и все в Короне говорили, что это знамение. Потом — на север. К Белому озеру. К скале. К северной башне.
Над Ободом бледнела Метла. До февраля оставалось меньше месяца.
Дорота стояла на стене над воротами и смотрела им вслед. Ярек стоял рядом. Он держал свою книжку, открытую, и в этот раз что-то в неё записывал.
Вит не видел что.
Глава 27
Око они переходили ночью.
Лёд был чёрный, гладкий, прозрачный на ладонь вглубь, и под ним ничего не было видно — только темнота, такая плотная, что казалось, лёд лежит прямо на небе, на изнанке. Кони шли осторожно, расставляя ноги. Подковы Каспар обмотал мешковиной, чтобы не скользили и не звенели. Ветра не было. Метла висела над озером низко, почти над самым горизонтом, и её хвост отражался во льду.
Двадцать вёрст. Шесть часов.
На полпути, справа, из темноты выплыл остров. Зрачок. На нём — стены Града, тёмные, с башнями, без единого огня. Королевский мост тянулся от острова к берегу, к Престолу, длинной чёрной нитью. А на стене Града, высоко, под самой крышей большого зала, горел один-единственный квадрат. Жёлтый, тусклый, неровный.
— Окно, — сказала Ленка. Тихо, по-русски. — Сеймовый зал. Его не закрывают тридцать семь лет. И свечу там жгут каждую ночь. Чтобы все видели.
Вит смотрел на жёлтый квадрат, пока остров не ушёл за спину.
* * *
Мразов они увидели на девятый день.
Белое озеро лежало в чаше гор, под самым Ободом, круглое, плоское, засыпанное снегом. А над ним, на скале, стоял замок. Белый. Не от снега — сам по себе: стены были сложены из светлого известняка и побелены сверху, башни тоже, крыши покрыты белой черепицей. Над главной башней висело знамя. Белое. Без единого знака. Чистое поле.
На фоне снега замок было трудно разглядеть. Он сливался с горами, с небом, с озером. Только тени выдавали его — синие, резкие, под стенами.
— Как он тут живёт, — сказал Ганс. Это было третье, что Вит от него слышал за всю дорогу. — Глазам больно.
— Он и ест только белое, — сказала Ленка. — Хлеб, сыр, рыбу без кожи, молоко. Пишет белилами. Спит, говорят, на белом. — Она помолчала. — Тридцать семь лет.
— Зачем?
— После Голодного года. Он стоял над мёртвой матерью в Хлумце. С тех пор, говорят, не может есть ничего, у чего есть цвет.
Ганс сплюнул в снег и ничего не сказал.
Они встали в лесу на южном берегу озера, в двух верстах от замка, в брошенной смолокурне. Без огня. Ели холодное. Спали по очереди.
Был шестой день графской седмицы.