Я стану лордом! - Иннокентий
— Это она, — сказала Ружена. — Перед тем как. Взяла за руку. Подержала.
Вит смотрел на звёздочку.
— Она сказала мне сказать тебе, — продолжала Ружена ровно, как докладывала. — Слово в слово. «Скажи ему — он мне не сын. Я знаю, что не сын. С первой ночи знала. А всё равно».
Вит ничего не ответил.
Он протянул руку и тронул звёздочку пальцем. Кожа была гладкая и чуть тёплая. Ружена не отдёрнула руку.
— А всё равно, — повторил он. Шёпотом.
— Я Тётку потеряла, — сказала Ружена. — Лопнула. Отцовская. — Она опустила рукав. — Мне всё равно, лорд. Мне не Тётку жалко.
И ушла.
* * *
В тот же день, вечером, Вит зашёл в комнату Агаты.
Он не собирался ничего трогать. Просто зашёл. Постоять. Комната была такая, как она её оставила: очаг, лавка, недоштопанная рубаха с иглой в рукаве. Старая колыбель под платком, а в ней — мешочки, пучки, горшочки.
Он подошёл к полке над колыбелью. Верхней, у самой стены, где Агата держала то, что убивает. Горшочки с тряпичными крышками. Сушёные корни.
На краю полки, в пыли, был светлый кружок. Ровный, небольшой, как от донышка. Рядом — крошка красного воска с процарапанной чёрточкой. Половинка креста.
Вит стоял и смотрел на этот кружок долго.
Он помнил фляжку. Плоскую, тёмного стекла, которую Ржига вытряхнул из сумки Бонифаца. Вино с корнем вороньего глаза. Агата заткнула её, залила воском и сказала: «Пусть стоит. Мало ли кто ещё отравить захочет. Буду знать, как пахнет».
Он помнил, как граф Ружич потел за столом и говорил «холодно». Как синели у него губы. Как он поднимал кубок и забыл слово.
Он помнил взгляд через стол.
Вит взял крошку воска с полки, повертел в пальцах и положил в карман. Потом поправил платок на колыбели и вышел.
Он ничего никому не сказал.
* * *
Ночью к нему в каморку пришла Дорота.
Он не спал. Сидел на тюфяке, при свече, над дневником Головина. Дорота постучала — она никогда раньше не стучала, ни разу, она вообще никогда не приходила в эту каморку, — и вошла, не дожидаясь ответа.
Каморка была маленькая. Она осталась стоять, у двери, прямая, в чёрном.
— Она умерла за моего сына, — сказала Дорота.
Вит закрыл дневник.
— Я двадцать лет её ненавидела, — сказала Дорота. — С того дня, как она пришла во Вранов пешком, с животом, и Ольдржих её не прогнал. Я знала, чей ребёнок. Все знали. Я двадцать лет делала вид, что её нет. Что его нет. — Она помолчала. — А вчера она взяла моего Ярека из рук моего Збынека и сгорела за него. В воротах. Как дрова.
Вит молчал.
— Этого я не забуду, — сказала Дорота. — Никогда. Слышишь? Никогда.
— Слышу.
— Ты мне не сын. Её сыну я не мать. — Она смотрела на него сверху. Лицо в свете свечи было твёрдое и старое. — Между нами две матери, лорд. Одна мёртвая, одна живая. Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю, что ты пойдёшь к Гинеку.
Вит поднял голову.
— Откуда?
— Я тебя видела вчера. На похоронах. — Дорота чуть усмехнулась. — У Ольдржиха было такое лицо один раз. Когда его младшего брата нашли на Сухом броде со стрелой в спине. Он неделю ни с кем не говорил. Потом надел бригантину и уехал. Вернулся через месяц. Я никогда не спрашивала, где он был. Ему надо было кого-то убить.
— Я не за этим.
— За этим. И не только. Ты к Гинеку. — Она помолчала. — Тогда слушай.
* * *
Она села на край тюфяка. Взяла у него свечу. И стала рисовать пальцем на пыльном полу.
— Мразов. Скала над Белым озером. Здесь — озеро. Сейчас подо льдом. Здесь — стены. Ворота одни, с юга, на дамбу. Через ворота ты не войдёшь, там сорок человек днём и ночью, и все тебя ждут. Здесь — северная башня. Над самым обрывом.
Палец оставлял в пыли тонкие линии. Вит смотрел.
— Под северной башней кухни. Под кухнями — ледник. Туда зимой носят лёд с озера. Носят по ходу, который выбит в скале, снизу, от самой воды. Внизу, у озера, — ледовая клеть. Дверь. Замок. Ключ у старшего ключника. — Она помолчала. — Мне было девять лет, когда я нашла этот ход. Я пряталась там, когда Гинек кричал. Он редко кричал. Но когда кричал — я пряталась там.
— Стража в ходу?
— Не было. Тридцать лет назад не было. Кто полезет в ледник? — Дорота чертила дальше. — Из ледника — наверх, в кухни. Из кухонь — налево, вниз, по узкой лестнице. Там дверь, железная. За ней ещё лестница. Вниз, долго. И там — яма. Колодец. Сухой и тёплый. Под самой башней. Там, где скала тёплая, потому что внизу, говорят, горячий ключ.
— Ты там была?
— Нет. — Дорота покачала головой. — Только до двери. Дверь была заперта всегда. А у двери стояли двое. Немые. Глухие. Гинек брал таких нарочно. Они не слышат, что внизу. Они не могут рассказать, что видели.
Она замолчала.
— Но я слышала, — сказала она тихо. — Мне было девять. Я сидела в леднике, ночью, и слышала из-под пола. Через камень. Кто-то пел. Хрипло, низко, на чужом языке. Одну и ту же песню. Про огонь. Про печку. — Она подняла глаза на Вита. — Я спросила Гинека. Он сказал: это ветер в трубе. Я поверила. Мне было девять.
Вит смотрел на неё.
— А потом? — спросил он.
— А потом я вышла за Ольдржиха. — Дорота поставила свечу на пол. — И однажды ночью, на третий год, он напился. Он редко напивался. И сказал мне: «У Гинека в яме чудовище. Я его туда посадил». Я думала, он про Гинека. Что Гинек и есть чудовище. Что Ольдржих жалеет, что помог ему стать тем, кем он стал.
— А он — про короля.
— А он — про короля. — Дорота кивнула. — Я поняла это вчера. Когда ты на похоронах смотрел в землю. Ты знаешь эту песню? Про печку?
Вит долго молчал.
— Знаю, — сказал он. И назвал её тихо, по-русски, одним словом: — «Землянка».
Дорота не поняла. Но вздрогнула.
* * *
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Вит.
Дорота встала. Отряхнула пыль с подола.
— Потому что Гинек сделал из моего сына пса, — сказала она. — Взял моего Збынека, который был просто злой мальчишка, глупый и гордый, и сделал из него пса с белой повязкой. Натравил на собственную мать. Збынек теперь где-то в лесу,