Я стану лордом! - Иннокентий
* * *
На седьмой день Мразек раздавал хлеб.
Дорота сказала об этом сразу, ещё во Вранове: каждый седьмой день, с самого Голодного года, граф Мразовский сам, своими руками, раздаёт у ворот замка белый хлеб сиротам. Ворота открываются. Сироты идут толпой, из окрестных деревень, из города под скалой, отовсюду. Получают ломоть. Уходят. Кто-то задерживается во дворе, у колодца. Кого-то кормят на кухне, если граф в духе.
Тонда ушёл к воротам на рассвете.
Он был в чужом драном тулупе, без шапки, с повязкой на пустом глазу. Ему было пятнадцать, но после Брода он похудел так, что выглядел на двенадцать. Он шёл по дамбе к воротам в толпе таких же оборванцев, сутулясь, шмыгая носом, и никто на него не смотрел.
Вит сидел в смолокурне с закрытыми глазами и смотрел его глазом.
Ворота. Створки открыты. Два стражника по бокам, в белых плащах поверх кольчуг, с белыми повязками на запястьях. Сороки внутри, во дворе. Колодец. Стол на козлах. За столом — человек в белом.
Высокий, худой, сутулый. Седой. Лицо узкое, бледное, с тонкими губами. Он брал ломти из корзины и подавал по одному, каждому в руки, и каждому что-то говорил. Тихо, шёпотом. Тонда подошёл. Человек в белом посмотрел на него — глаза бесцветные, светлые, как вода подо льдом, — и подал хлеб.
— Глаз где потерял, мальчик? — шёпотом.
Тонда не ответил. Смотрел на хлеб.
— На войне, — сказал Мразек сам. — Да. Сейчас все теряют на войне. Ешь. Белое. Белое не врёт.
Три секунды. Отпустил.
Вит открыл глаза. Голова гудела.
— Видел его? — спросила Ленка.
— Видел.
— И?
Вит не ответил. Он думал о том, что за всю жизнь видел много людей, которых надо было убить. Солдат. Командиров. Бандитов. Ни один из них не раздавал хлеб сиротам своими руками.
* * *
Тонда пробыл на кухне до полудня.
Он ел хлеб у колодца. Потом шмыгнул на кухню — его не прогнали, там кормили остатками. Потом — помогал таскать дрова, за что дали ещё кусок. Потом — мыл котлы. Потом — исчез.
Вит смотрел его глазом урывками, по три-четыре секунды, и рисовал карту. Кухни. Под кухнями — лестница. Вниз. Холод. Ледник: огромный подвал, вырубленный в скале, забитый ледяными глыбами в соломе, между ними — проходы. В дальнем конце ледника — деревянная дверь, низкая. Под ней дует снизу. Холодом, озером.
Ход к воде. Как Дорота и сказала.
Из кухонь налево — другая лестница. Узкая, крутая, вниз. Тонда спустился по ней на два пролёта и остановился за углом. Дальше был свет. Факел на стене. Железная дверь. И у двери — двое. Сидят на лавке, друг против друга. Один точит нож. Другой смотрит на огонь факела. Не разговаривают. Не переглядываются. Немые.
Тонда простоял за углом долго. Минуту. Вит смотрел его глазом на этих двоих, на железную дверь, на замок в двери. Большой, кованый, старый.
А потом Тонда сделал то, чего Вит ему не велел. Он вышел из-за угла и пошёл к ним.
Вит замер.
Тонда прошёл мимо стражников в трёх шагах. Медленно, не таясь, шаркая. Один поднял на него глаза — пустые, равнодушные. Тонда кивнул ему, как кивают слуги, и пошёл дальше, мимо двери, к стене, где стояли вёдра. Взял ведро. И пошёл обратно. Мимо.
Стражник проводил его взглядом и вернулся к ножу.
Они не слышали. Не слышали шагов, не слышали дыхания. Видели — мальчишку-служку с ведром. А мальчишек-служек на кухне было десять.
Вит отпустил. Его трясло.
— Что? — Ленка схватила его за руку.
— Он сумасшедший, — сказал Вит. — Тонда. Он подошёл к ним. Посмотреть замок.
* * *
С ключником говорила Ленка.
Ледовая клеть у воды была на замке, и ключ был только у одного человека — у старшего ключника Мразова, пана Ваньки. Ему было пятьдесят. Он был толстый, лысый, с красным носом, и каждый вечер спускался из замка в город под скалой, в кабак у пристани, и пил там один, в углу, пиво с можжевеловой водкой.
В первый же вечер, едва они встали в смолокурне, Ленка ушла в город и смотрела на него из угла кабака до самого закрытия. В вдовьем платье, с чёрной лентой, с кружкой, к которой не притрагивалась.
— Шестьдесят гривен, — сказала она, вернувшись в смолокурню. — Ростовщику из Престола, мастеру Бенешу с Мостовой. Три года как. Проценты растут. Срок был на Звёздный день. Он не заплатил. Бенеш грозит написать графу. — Она помолчала. — И ещё одно. Дочь. Восемнадцать лет. Обещана сыну мельника в приданое с домом. Дома нет. Дом заложен Бенешу.
— Купишь?
— Куплю. — Ленка достала из-под плаща бумагу. Вексель. С печатью Лиги. — Сто гривен. Долг Бенешу — выкупаю. Дом — выкупаю. Ему — ещё сорок. Сверху.
— У тебя есть сто гривен?
— У меня есть сорок тысяч долга Лиге, — сказала Ленка. — Ещё сто сверху никто не заметит. Лига даёт в долг всем. Даже мёртвым.
Она пошла к ключнику вечером седьмого дня, когда Тонда уже сидел в замке. Вит смотрел на кабак издалека, из темноты на пристани, и считал минуты. Ружена стояла рядом с Племяшкой под плащом.
Ленка вышла через полчаса. Подошла. Лицо у неё было бледное.
— Взял, — сказала она. — Сегодня ночью. После второй стражи. Клеть будет открыта.
— Нить?
Ленка посмотрела куда-то мимо него. В пустоту, в темноту над пристанью, туда, где был кабак, а в кабаке — пан Ванька над пивом.
— Есть, — сказала она. — Тонкая. «Обязательство. Открыть клеть. Срок — ночь на восьмой день». — Она помолчала. — Он боится. Очень. Нить дрожит. Если испугается сильнее — может порваться.
— И тогда?
— Тогда он пойдёт к графу, — сказала Ленка. — И расскажет. Чтобы его не повесили, когда всё откроется.
Вит кивнул.
— Значит, надо успеть, пока не испугался.
* * *
Клеть была открыта.
Низкая дверь в скале у самой воды, у ледяного поля, откуда днём рубили лёд. Каспар потянул — дверь подалась. За ней — ход. Узкий, вырубленный в камне, круто вверх. Ступени обледенели так, что по ним можно было только ползти.
Каспар и Ганс пошли первыми, с короткими кирками. Рубили ступени. Тихо, осторожно, обмотав кирки тряпками. Вит — за ними. Потом Ленка. Потом Ружена, замыкающей, с Племяшкой наготове.
Тонда ждал их наверху. Он остался в замке после хлеба, спрятался в леднике среди глыб, и сидел там с полудня. Четырнадцать часов. В холоде. Вит взял его глазом, ещё когда они были у воды: