Я стану лордом! - Иннокентий
Глава 26
Пальцы ей разжимал Ржига.
Вит хотел сам. Опустился на колени, взял чёрную руку в свои — она была лёгкая, сухая, хрупкая, как обгоревшая ветка, — и не смог. Не потому, что противно. Потому что боялся сломать. Если он сломает ей пальцы, он сломает их, и это будет последнее, что он с ней сделает.
Ржига отодвинул его плечом. Молча. Сел рядом на камень и стал разгибать пальцы по одному, медленно, тихо, приговаривая что-то себе под нос. Вит не слушал. Ржига разжимал, а пальцы ломались всё равно, с сухим треском, один за другим, и Ржига каждый раз морщился и говорил: «Прости, пани. Прости, мать».
Башмачок он отдал Виту.
Вит держал его на ладони. Детский, кожаный, на левую ногу. Сморщенный от жара, чёрный, с прогоревшей подошвой. Внутри было пусто. Ни крупинки небеси. Последнюю она извела на него, когда он лежал с ядом в груди и звал Димку.
— Где её хоронить, лорд? — спросил Ржига.
Вит не знал. Попа в замке не было. Бонифаца он сам выбросил из окна. Агата не была ни панской вдовой, ни графской дочерью. Её не положат в крипту. Её не положат и у южной стены, с Бонифацем. Её положат на погосте у часовни, с кухарками, конюхами и стрелками, под деревянным кругом с точкой.
— На погосте, — сказал он. — Рядом с Ольдржихом нельзя?
Ржига посмотрел на него.
— Нельзя, лорд. Крипта — для рода.
— Тогда на погосте. Ближе к крипте.
* * *
Хоронили на следующий день, к полудню.
Гроб сбил Вашек. Маленький, лёгкий, потому что и класть было мало. Несли четверо: Ржига, Ота, старший Крал и Магда, которая никого не подпустила к своему углу. Ружена шла следом, с перевязанной рукой. Тонда — рядом с ней, с перевязанной головой.
Попа не было. Вит не знал, что говорят над могилой здесь. Он стоял у ямы и молчал.
Тогда вперёд вышла Дорота.
Она была в чёрном. Простоволосая, как в ту ночь на башне. Она встала у изголовья и начала читать молитву Звезды. Ту, которую читают над всеми, от графа до нищего. Длинную, старую, на старом языке, который Вит понимал через слово. Читала ровно, громко, не сбиваясь. И только в одном месте, где говорилось «прими её, Око, как она принимала других», голос у неё дрогнул. Еле-еле. Но Вит услышал.
Когда засыпали, он не смотрел в яму. Он смотрел на Ярека.
Ярек стоял рядом с матерью, держась за её подол, бледный, с красными глазами. В руке у него была его книжка вопросов — потрёпанная, в кожаном переплёте, с огрызком грифеля на шнурке. Он всегда в неё что-то записывал. На похоронах Ольдржиха он записал: «Куда уходят отцы?» На присяге гарнизона: «Почему у них кровь, а у меня нет?»
Сейчас он держал книжку открытой. Грифель — в руке. И не писал.
Вит смотрел на него всё время, пока засыпали. Ярек ничего не записал.
* * *
Башмачок Вит похоронил сам. Отдельно.
У Агаты был сад. Не сад — грядка, клочок земли у северной стены, между колодцем и сараем, где она растила свои травы. Летом там пахло мятой и чем-то горьким. Сейчас грядка была под снегом.
Вит разгрёб снег руками. Землю пришлось долбить ножом — она промёрзла на ладонь. Он долбил, пока не вышло ямки размером с кулак. Положил туда башмачок. Засыпал. Притоптал.
Креста или круга он не ставил. Просто положил сверху камень. Плоский, серый, из тех, что валялись у колодца.
[Уровень 17.]
Строчка всплыла и встала в угол зрения, рядом с теми двумя, что висели с осени.
[Доступно очков: 4.]
Вит стоял над камнем и смотрел на неё.
Четыре. Два — за одиннадцать мёртвых в деревнях после церемонии. Два — за Хлум. За тех, кто умер в Кршемене от ран после Брода. За раненых, которые не дожили до утра. За Агату. Тридцать восемь. Точка.
Он думал о том, что Головин написал: «Не корми его людьми». И о том, что Головин написал это после того, как скормил ему целое графство. И Марту.
Он думал о том, что если не взять эти очки — ничего не изменится. Агата не встанет. Старуха в Лготке не встанет. Хлум не отстроится. Очки будут висеть, бледные, терпеливые, и ждать. А он будет таким, какой есть. Сила пятнадцать. Шестнадцать, после Брода. Хватит на Кунеша. Не хватит на то, что впереди.
И он думал о том, что это — оправдание. Самое удобное, самое разумное, самое правильное. Все оправдания такие.
— Хорошо, — сказал он вслух. Тихо. Камню, грядке, снегу. — Ешь.
* * *
Он вложил все четыре сразу. Не ускоренно — по-обычному. Две в Силу, одно в Ловкость, одно в Выносливость.
Потом пошёл на кухню и сказал мэтру Ансельму:
— Всё, что есть.
Ансельм посмотрел на него. На лицо, на глаза. Ничего не спросил. Поставил на стол хлеб, кашу, сало, остатки кабана, который привезли из Карпового замка, полкруга сыра, жбан пива, миску мочёных яблок. Вит ел час. Молча, тупо, жадно, не чувствуя вкуса. Магда стояла в дверях и крестилась кругом.
Потом он пошёл в свою каморку под лестницей и лёг.
Ночью его ломало. Не так, как раньше, когда очки были за рыцарей у телег, за болты в осаде, за честный бой. Тогда было больно, жарко, тяжело — и всё. Тогда тело росло, как растёт любое тело, если его кормить.
Теперь было по-другому. Тело росло — и радовалось. Тихо, сыто, довольно. Кости ныли, мышцы горели, по жилам шёл жар. А где-то под всем этим, глубоко, в самой сердцевине, было тепло. Как у печки. Как от горячего хлеба. И Вит лежал в темноте, на тюфяке, в каморке без окна, и чувствовал это тепло, и понимал, откуда оно.
Старуха в Лготке. Двое детей в Кршемене. Хлум. Агата.
Ему было хорошо.
Утром он встал. Сила — восемнадцать. Ловкость — семнадцать. Выносливость — шестнадцать. Легенды, говорила Система, — восемнадцать — двадцать.
Он вышел во двор и поднял одной рукой бочку с водой, которую двое ополченцев катили к конюшне. Поднял на уровень груди. Подержал. Поставил.
Ополченцы смотрели на него молча.
— Катите, — сказал он.
* * *
Ружена нашла его у колодца, где он умывался ледяной водой.
Она подошла, встала рядом. Долго молчала. Потом задрала правый рукав.
Повыше запястья, на белой, в веснушках коже, была звёздочка. Маленькая, ровная, пятилучевая. Ожог. Уже не красный —