Я стану лордом! - Иннокентий
— Держи, — сказала Агата.
Она стояла в проломе, спиной к ним. Перед ней были белые повязки, факелы, бревно тарана. Кто-то замахнулся на неё топором. Она не шевельнулась.
— Агата! — крикнула Ружена. — Назад! Агата!
Агата обернулась.
Лицо у неё было спокойное. Совсем. Как когда она шила, или мешала травы, или сидела над лордом, когда тот лежал с ядом.
— У меня нет небеси, рыжая, — сказала она. — Последнюю я на него извела. Помнишь?
Ружена помнила.
— Звездарь без небеси может гореть собой, — сказала Агата. — Один раз. Сестра Бланка учила. Я думала — никогда не придётся. Я никого никогда не убивала. — Она чуть улыбнулась. — Иди сюда. Дай руку.
Ружена шагнула к ней. Сама не зная зачем.
Агата взяла её за руку. Повыше запястья, крепко, сухими горячими пальцами. Подержала секунду. И Ружена почувствовала, как под этими пальцами разгорается жар. Сначала тёплый. Потом горячий. Потом такой, что хотелось вырваться и кричать.
Она не вырвалась.
— Скажи ему, — сказала Агата. — Скажи — он мне не сын. Я знаю, что не сын. С первой ночи знала. А всё равно.
Она отпустила.
И толкнула Ружену назад, в проезд, как толкнула Ярека.
Потом повернулась к пролому. И запела.
* * *
Это была колыбельная. Ружена её знала — все во Вранове знали, все бабы пели её над люльками.
«Спи, воронёнок, крылья сложи,
Звёздочка в печке, звёздочка в небе.
Звёздочка в небе холодная, злая,
Звёздочка в печке — тёплая, наша…»
Агата пела тихо, хрипло, не в лад. И у неё начали светиться руки.
Сначала — ладони. Старые ожоги-звёздочки вспыхнули белым, все сразу, как свечи. Потом свет пошёл выше, по рукам, под кожей, по жилам. Потом — по шее. По лицу. Глаза у неё стали белые, сплошь, без зрачков. Волосы поднялись над головой, тёмные с сединой, лёгкие.
Оконники в проломе попятились.
«Звёздочка в печке — тёплая, наша.
Спи, воронёнок, мама с тобой…»
А потом стало светло, как днём.
Ружену отбросило жаром к внутренним воротам. Она упала на камни, на Ярека, закрыла его собой и лицо руками. Сквозь пальцы она видела. Видела, как в проломе стоит человек из белого огня, без лица, без тела, только очертания — руки, голова, платье. Как огонь выходит из него во все стороны. Как ревёт воротный проезд, превращаясь в печь. Как вспыхивает кожаная крыша тарана, и бревно, и люди под ним. Как бегут те, кто стоял сзади, по льду рва, горящие, и падают, и катаются по льду. Как кричат.
Как кричит Збынек. Он был ближе всех, у самого пролома, на коне. Конь взвился и понёс. На Збынеке горели волосы, горела бригантина, горело лицо. Он не отпускал повод. Конь унёс его во тьму, за ров, к реке.
Песни больше не было слышно. Был только рёв.
Потом он кончился.
* * *
Сколько Ружена пролежала — она не знала. Когда подняла голову, в проезде было темно и тихо. Пахло палёным камнем, палёной кожей, палёным мясом. Створки внешних ворот догорали. За ними, во рву, на льду, лежали чёрные кучи и дымились.
Белых повязок больше не было. Те, кто уцелел, ушли. По реке, по льду, в темноту, откуда пришли. Бросив таран, лестницы, мёртвых.
А в проломе, у самого порога, сидело что-то чёрное. Маленькое. Скорченное.
Ружена встала. Подошла.
Это было тело. Сидело на коленях, наклонившись вперёд, обхватив себя руками, как сидят люди, которым очень холодно. Не было ни лица, ни волос, ни платья. Только уголь. И одна рука, правая, прижата к груди. В ней, в чёрных скрюченных пальцах, было что-то зажато.
Ружена наклонилась.
Детский башмачок. Кожаный, крохотный. Обугленный, скукоженный. Пустой. Тот самый, в котором Агата держала свою последнюю небесь. Которую извела на лорда.
Ружена выпрямилась.
Правая рука у неё горела. Не там, где хлестнула дуга. Выше, повыше запястья, где Агата держала её. Она подняла рукав.
На коже была звёздочка. Маленькая, белая, с пятью лучами. Ожог. Точно такой, как на ладонях у Агаты. Ровный, как будто клеймо.
Ружена смотрела на него долго.
Сзади всхлипывал Ярек. Пани Дорота бежала по двору, без шубы, и кричала его имя. Старший Крал стоял у внутренних ворот с мечом и смотрел на ров. Тонда сидел на лестнице башни, привалившись к стене, и молчал.
— Скажи ему, — сказала Ружена в пустой проезд. — Скажу. Скажу, старая.
И заплакала. Первый раз с тех пор, как ей было тринадцать.
* * *
Вит приехал на рассвете.
Он гнал коня от самого Карпового замка, шесть часов, по замёрзшей дороге, и конь пал за полверсты до ворот. Последние полверсты он бежал. Сорок человек остались позади — их кони были свежее, но он не стал ждать.
Он вбежал в проезд и остановился.
Чёрные стены. Чёрный потолок. Сгоревшие створки. Ружена на ступеньке башни, с перевязанной рукой и порезанной щекой. Тонда рядом с ней. Дорота с Яреком у внутренних ворот. Люди, много людей, стоят по двору и молчат.
И в проломе, на коленях, обхватив себя руками, — маленькое чёрное тело.
Вит подошёл. Опустился рядом на колени. На камень, ещё тёплый.
Он смотрел на неё. На руку. На башмачок в руке.
Он ничего не говорил. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел, и лицо у него было пустое, совсем, как у человека, который только что проснулся и не помнит, где он.
Никто к нему не подходил.
А потом в углу зрения, бледно, ровно, без восклицательных знаков, всплыла строчка.
[Подданный погиб. Агата. Опыт: +38.]
Вит смотрел на неё. Одну секунду. Две.
Тридцать восемь.
Она умерла за Ярека, за Ружену, за замок, за него. Она пела колыбельную, которую пела ему — не ему, тому, другому, настоящему — девятнадцать лет назад. Она сгорела в воротах. А эта тварь в его голове посчитала её. Взвесила. Оценила. Тридцать восемь. Больше, чем старуха в Лготке. Меньше, чем Кунеш. Сытно.
И тело — его тело — отозвалось. Тепло. Тихо. Как от горячего хлеба.
Вит закричал.
Он закричал так, что Ярек зажал уши, а Ружена вскочила со ступеньки. На пустой двор, на чёрные стены, на людей, на серое рассветное небо, где над Ободом бледнела Метла, хвостатая, равнодушная, вечная. Без слов. Он кричал, пока не сорвал голос, а потом ещё, хрипом, без звука, стоя на коленях в проломе рядом с той, которая была ему никем.
Строчка висела в углу зрения и не гасла.