Я стану лордом! - Иннокентий
Взгляд через стол. Через блюдо с карпом. Он понял — и отвернулся. И взял хлеб.
Он не спросил. Он ничего не спросил. Он перемахнул через стол и бил серых подсвечником, и у него было лицо, которого она не понимала, а потом он стоял у двери и смотрел на неё. Как на кого?
Она села в кровати.
— Ну и дура, — сказала она вслух. По-русски. Тихо, в темноту. — Ну и дура ты, Вершинина.
Она поняла это ещё за ужином, когда подумала про «подписал бы вместе со мной». Просто не дала себе додумать. А теперь додумала. И разозлилась.
Это было непрофессионально. Это было глупо. Ей тридцать семь лет. Ему сорок четыре. Им обоим здесь, может быть, осталось жить до февраля, и в конце, если верить мёртвому лейтенанту, останется один. Один из них двоих. И в такой ситуации влюбиться в того, кого, может быть, однажды прикажут убить, — это хуже, чем подписать за партнёров. Это как подписать за партнёров, зная, что они уже выводят деньги.
Она легла обратно. Уставилась в полог.
— Дура, — повторила она.
Полог молчал.
* * *
Стук в ворота она услышала сквозь полудрёму.
Сначала — топот копыт по дамбе. Бешеный, на последнем издыхании. Потом — крики стражи. Потом — ворота. Потом — топот во дворе, и голоса внизу, и чей-то крик, хриплый, сорванный.
Алёна выскочила в коридор, накинув шубу на рубаху. Сбежала по лестнице. Во дворе горели факелы. У крыльца стоял конь — взмыленный, в пене, с кровью на боках от шпор. Конь качался. Всадник сполз с него и упал на колени в снег.
Она узнала его. Младший Крал. Из Вранова.
Вит уже был во дворе. Без кафтана, с мечом. Он поднял Крала за плечи.
— Говори.
Крал хватал воздух ртом. Лицо у него было чёрное от копоти, брови опалены.
— Вранов, — выдохнул он. — Белые повязки. Ночью. Сотни три. С реки, по льду, мимо Подзамчья. Ворота… ворота держим. Держали, когда я уходил. — Он закашлялся. — Ружена стреляет. Тётка трещит, а она стреляет. Пани Дорота на башне. Тонда…
— Агата? — спросил Вит.
Крал посмотрел на него. И Алёна увидела в его глазах что-то такое, от чего у неё самой оборвалось сердце.
— Пани Агата, — сказал Крал. — Пани Агата…
Он не договорил.
Глава 25
Тётка была старше Ружены на четыре года.
Отец собирал её три зимы, когда Ружена ещё бегала в рубахе до пят и ела с пола. Стальную дугу он выменял у кесарского купца на двух коней. Ложе резал из груши. Тетиву свивал из жил сам, по ночам, ругаясь. Когда закончил, взвести её не смог никто из гарнизона — ни руками, ни воротом. Отец смеялся. Говорил: «Вот и будет тётка. Злая, старая и никому не даётся».
Ружена взвела её в тринадцать лет. Ногой в стремя, крюком на поясе, всей спиной. Отец перестал смеяться и подарил ей Тётку в тот же вечер.
Теперь у Тётки на дуге был железный хомут, который Ота стянул ей позавчера. И трещина под хомутом. Ружена её видела каждый раз, когда взводила. Тонкая, как волос. Ота сказал: месяц продержится. Если не злить.
— Не злю, — говорила ей Ружена. — Не злю, старая. Потерпи.
Был вечер. Подморозило после оттепели, и весь двор покрылся ледяной коркой, по которой скользили сапоги. Лорд уехал с графиней на пир к толстому Ружичу. Сорок лучших с ними. В замке осталось шестьдесят. Старший Крал за кастеляна. Девять стрелков. Двадцать ополченцев, из которых половина — старики, а половина — с Чёрного Брода, с перевязанными руками и головами. Бабы. Магда. Мэтр Ансельм, который ругался, что его не взяли, потому что кто же там будет готовить. Пани Дорота с Яреком. Агата.
И Тонда. Который третий день лежал в своей каморке с повязкой через пол-лица и молчал.
Ружена сидела у него. Каждый вечер. Приносила похлёбку, хлеб, воду. Тонда ел, пил, смотрел одним глазом в потолок и ничего не говорил. Агата сказала: «Пусть молчит. Слова потом придут. Сначала должно отболеть».
— Он за тобой не сразу пошёл, — сказала ему Ружена в тот вечер. Она не собиралась этого говорить. Просто вырвалось. — Я видела. Он мог раньше. Он сначала ударил по шатру. А потом уже — ты.
Тонда смотрел в потолок.
— Я ему не сказала, — продолжала Ружена. — Сказала: знала, что пойдёшь за ним. А он не поправил. Это он молодец, что не поправил. Я бы его убила.
Тонда повернул голову. Посмотрел на неё одним глазом. Долго.
И Ружена вдруг поняла, что он знал. Что он, когда висел на столбе, тоже это понимал. Что лорд смотрит его глазами — и не идёт. И что так надо.
— Дура ты, — сказал Тонда хрипло.
Первые слова за три дня.
* * *
Сороки прибежали к полуночи.
Двое. Мальчишки с Лысой горы, красные, мокрые, задыхающиеся. Лорд велел им сидеть там и ночью тоже, смотреть на дороги, на реку, на север. Они и смотрели.
— Огни! — закричал старший ещё у ворот. — На реке! Факелы! Много!
Ружена поднялась на воротную башню.
Ворна внизу, под замком, лежала подо льдом, белая под луной и под Метлой. По льду шли люди. С факелами. Длинной цепью, от излучины за Подзамчьем, где лес подходил к самому берегу. Сначала Ружена не поняла, сколько их, — огни сливались. Потом поняла. Много. Очень много.
— Сотни три, — сказал старший Крал рядом. Он поднялся следом, в одной рубахе, с мечом. Белобрысый, сутулый, с больной спиной. — Может, больше.
— Кто?
Крал прищурился.
— Белые повязки, — сказал он. — Видишь? На руках. Факел поднимает — а на запястье белое.
Ружена видела.
Оконники. Те, про которых болтали все: что в Мразове, что Иней, что подменыши, что бесы. Тот, в чёрном, на кургане у Чёрного Брода, тоже был с белой повязкой. Тот, которого она убила болтом в глаз.
— Звони, — сказала Ружена. — Буди всех.
Крал побежал. Через минуту ударил колокол на часовне, часто, тревожно, на весь замок.
* * *
Они подошли к воротам через час.
Ров замёрз, и они перешли его по льду. Несли лестницы. Несли таран — бревно с железным оголовком на цепях, на колёсах, под кожаной крышей. Встали полукругом перед воротами, в полусотне шагов, вне выстрела, и ждали.
Потом от полукруга отделился всадник. Без шлема. В вороненой бригантине, с белой повязкой на правом запястье. Он подъехал к самому рву, поднял голову к башне, и Ружена его узнала.
Збынек.