Я стану лордом! - Иннокентий
Раньше она видела его тонкой ниткой. Неразборчивой, как подпись на копии с копии. А теперь — как на столе, под лампой.
«Обязательство. Сторона первая: Вилем, граф Ружицкий. Сторона вторая: Гинек, граф Мразовский. Предмет: выдать носителя, именуемого Вит Вранов, живым. Встречное: первое место в Сейме; долг Лиге — принимает на себя сторона вторая. Срок: на пиру. Подтверждено словом при свидетелях».
На пиру.
Алёна моргнула. Канат не исчез.
— Дядя нас продал, — сказала она.
Вит смотрел на неё. Он не спросил «ты уверена». Он вообще ничего не спросил, и она была ему за это благодарна. Он просто кивнул — коротко, как кивают, принимая доклад, — и посмотрел на юг.
— На пиру, — сказал он, когда она объяснила. — Значит, в зале.
— Значит, в зале.
— Не поеду — что будет?
— Не поедешь — это оскорбление сюзерену. Открытый разрыв. — Она говорила, а голова уже работала сама, раскладывая. — Ты лорд, пока дядя утверждает тебя лордом. Ты ему присягнул, руки в руки, при двухстах свидетелях. Нарушишь — Сейм скажет: изменник, вне закона. Он и так говорит, но тогда скажет и дядя. И у тебя не останется ни одного графа. Ни одного. С тобой будут только Отто и мужики.
— А поеду?
— А поедешь — тебя возьмут.
Вит помолчал.
— Значит, поедем, — сказал он. — И пусть попробуют.
Она посмотрела на него. На лицо, вымазанное засохшей кровью из носа. На руки, которые ещё не отмылись от того, что было у кургана. Двадцать два года телу. Сорок четыре — тому, кто внутри. Майор. Человек, который полчаса назад убил Кунеша булавой по голове, когда тот просил пощады.
Пусть попробуют.
Алёна вдруг поняла, что улыбается.
* * *
Они выехали на следующий день, в полдень. Сорок конных: Радек со своими, Ржига, Ота, лучшие из гарнизона. Вит не взял ни Отто, ни его людей — Отто остался у Брода, с пленными и с теми, кто качал воду из Старой Дыры. Ружена осталась во Вранове, у Тонды, который лежал в своей каморке с перевязанной головой и не говорил ни слова. Сказала, что пиров не любит, а графинь — тем более. Тётку ей Ота перед отъездом стянул по трещине железным хомутом: «Месяц продержится. Если не злить».
Перед отъездом Алёна зашла к Агате.
Агата сидела у очага в своей комнатке за кухней и штопала. Рядом с ней на лавке стояла старая колыбель, тёмная, рассохшаяся, накрытая платком. Девятнадцать лет назад в ней спал Вит. Теперь Агата держала в ней свои травы.
— Графинюшка, — сказала Агата, не поднимая головы. — Чего тебе?
— Поговорить.
Они поговорили. О Вите. О Тонде. О том, что Ярек третью ночь не спит и всё пишет в свою книжку. Агата отвечала коротко, ровно, тыкая иглой в рубаху. Потом её позвали на кухню — Магда опрокинула котёл, ошпарила поварёнка, кричали все. Агата ушла.
Алёна подошла к полке над колыбелью.
Там, где Агата хранила то, что убивает. Отдельно от всего остального, у самой стены, на верхней полке, чтобы ребёнку не достать. Привычка с тех времён, когда в колыбели кто-то спал. Глиняные горшочки с тряпичными крышками. Сушёные корни в холщовых мешочках. И маленькая плоская фляжка тёмного стекла, заткнутая деревянной пробкой, залитой воском. На воске Агата нацарапала крест.
Фляжка, которую Ржига вытряхнул из сумки Бонифаца.
Алёна сняла её с полки и положила в рукав. Ровно, спокойно, как кладут в портфель чужие документы. Потом вышла.
Она не знала тогда, зачем берёт. Нет. Знала. Просто не стала об этом думать. Это тоже была профессиональная привычка: сначала обеспечь себе возможность. А нужно ли её использовать — решишь потом.
* * *
Карповый замок стоял посреди прудов.
Прудов было семь, один за другим, каскадом, вниз по долине, и замок сидел на острове в самом большом. Зимой пруды замерзали, и рыбаки ходили по льду с пешнями, прорубали лунки, чтобы рыба не задохнулась. Летом, рассказывал дядя, здесь всё цвело, по дамбам гуляли павлины, а с воды тянуло тиной и деньгами. Алёна видела этот замок впервые. Настоящая Ленка здесь выросла. Ружич любил говорить, что в его прудах больше серебра, чем в его рудниках, и это была правда: карп в Короне стоил дороже мяса.
К замку вела одна дорога, по дамбе, через двое ворот.
Вит смотрел на дамбу долго.
— Сорок человек сюда въедут, — сказал он тихо, по-русски. — Выедут — если повезёт — двадцать.
— Выедут все, — сказала Алёна. — Если всё пойдёт по-моему.
— А как по-твоему?
Она не ответила. Он посмотрел на неё — и тоже ничего не сказал.
Это было новое. Она никогда раньше не встречала человека, который умел не спрашивать. Её первый муж спрашивал всё: где была, с кем, почему поздно, почему улыбаешься. Второго не было — она так и не собралась. Начальство спрашивало, где отчёт. Мама спрашивала, когда внуки. А Вит не спрашивал. Он смотрел на неё и ждал, когда она скажет сама. А если не говорила — значит, не говорила.
Она подумала, что это, наверное, армейское. «Не задавать лишних вопросов». А потом подумала, что нет. Что это просто он.
* * *
Дядя встретил их во дворе.
Он стоял у крыльца — огромный, в лиловом бархате, в собольей шубе нараспашку, хотя на дворе было холодно, и в меховой шапке с пером. Розовый, улыбающийся, с тремя подбородками. Он раскрыл руки навстречу Виту, как раскрывают для сына.
— Победитель! — прогремел он на весь двор. — Победитель Гронова! Кунеш, говорят, второй раз нашёл медвежью голову — и второй раз потерял, вместе со своей! Ха! Иди сюда, Вит из Вранова! Дай я тебя обниму!
Вит дал себя обнять.
Алёна смотрела. Нить от дядиного сердца уходила на север, толстая, как якорная цепь, и дрожала. Тонко, мелко. Так дрожит струна, когда к ней только поднесли палец.
— Ленка! — Дядя отпустил Вита и повернулся к ней. — Девочка моя! Ты похудела! Все худеют, кроме меня! Ну, иди, иди, дай мне руку! Где моя заздравная?
Заздравная. Обычай Ружице: когда граф возвращается домой или встречает гостей у себя, первую чашу ему подаёт старшая женщина рода. Жена, мать, дочь. Племянница. Подаёт из своих рук, у крыльца, и граф пьёт, а потом входит в дом. Дядя любил этот обычай. Говорил, что это единственный случай, когда он