Я стану лордом! - Иннокентий
Слуга подал серебряный поднос. На подносе — чаша. Кувшин тминной водки, той самой, которую дядя возил с собой повсюду.
Алёна взяла кувшин.
Рукав был широкий, по моде Ружице, с разрезом. Фляжка лежала там, где лежала всю дорогу, в потайном кармашке, который она сама пришила вчера ночью. Пробку она вынула ещё в воротах. Восковой крест Агаты остался у неё под ногтем.
Она налила. Рука не дрогнула. Пятнадцать лет на собраниях кредиторов. Там тоже нельзя было, чтобы рука дрогнула.
— Здравия вам, дядюшка, — сказала она. — И долгих лет.
Дядя принял чашу. Посмотрел на неё — ласково, весело, с прищуром. Вилем Ружич, который осенью велел нести в свой шатёр умирающую племянницу, а утром увидел её живой и плакал от радости, как ребёнок. Который давал ей книги из своей библиотеки. Который учил её читать стихи нараспев, как читают в Престоле. Который говорил ей за ужином: «Ты одна в этой семье умная, Ленка. Одна. Остальные все в меня».
Который на север тянул канат.
Он выпил залпом. Крякнул. Вытер усы.
— Тминная! — сказал он. — Огонь! Ну, пошли, пошли! Ансельма у меня украли, но новый тоже ничего!
Он взял её под руку, а Вита — под другую, и повёл в дом.
Алёна шла рядом и думала о том, что корень вороньего глаза, настоянный на вине, убивает медленно. Сердце бьётся всё реже. Руки и ноги холодеют. Человек засыпает. Агата рассказывала это Виту, когда он очнулся. Алёна стояла тогда в дверях и запомнила.
Медленно. Часа три. Может, четыре. При таком весе — может, больше.
Пир только начинался.
* * *
В зале было жарко, душно, пахло воском, жареным салом и рыбой.
Столы стояли буквой «П». За главным — дядя, справа от него Вит, слева — Алёна. Дальше — рыцари Ружице, двадцать с лишним, в лучших кафтанах, с жёнами. По стенам — гобелены: охота на кабана, охота на оленя, сбор урожая, карпы, карпы, карпы. Гобелены висели не вплотную к стене. Между ними и камнем было пространство в локоть. Алёна заметила это сразу, потому что раньше его не было. Раньше гобелены висели вплотную.
Она посмотрела на Вита. Вит смотрел на гобелены.
Он посмотрел на неё. Коротко. Уголком глаза. И она поняла, что он считает. Что Карта у него уже горит и на Карте — метки, по звуку, по дыханию, по скрипу сапог за охотой на кабана.
Его люди стояли у дверей. Двенадцать — в зале, у стены, как положено свите. Остальные — во дворе, у коней. Радек сидел за дальним концом стола, среди рыцарей, и не пил. Ржига стоял за спиной у Вита, как слуга, и держал руку на поясе.
Меню принесли на пергаменте, перевязанном красной лентой. Дядя развернул его сам, встал и прочёл нараспев, как в Престоле:
— Сперва уха, чтоб гость согрелся.
Затем карпы, чтоб гость наелся.
Затем кабан, чтоб гость не встал.
А там посмотрим, кто устал!
Рыцари засмеялись, захлопали. Дядя поклонился, сел, отдуваясь, и потянулся к ухе.
«Чтоб гость не встал».
Алёна смотрела на дядю. Он ел. Шумно, жадно, с удовольствием, как ел всегда. Капал на бархат, вытирал руки о скатерть, говорил с полным ртом. Про Кунеша. Про старого Гроновского, который теперь, когда шурина нет, помрёт от тоски. Про Липу, которая потеряла пятьсот человек и одного звездаря и теперь будет год молиться. Про то, как он сам в молодости ходил на Липу, и что там за монастыри, и что там за монашки.
Она нашла нить снова. Дрожит. Чуть сильнее.
Она подумала о маме.
Это было странно. Здесь, в этом зале, среди карпов и гобеленов с людьми за ними, рядом с человеком, которого она отравила полчаса назад, — вдруг мама. Мама в Перми, на кухне, в восемь вечера, у телефона. Ждёт звонка. Звонка нет. Мама набирает сама. Абонент недоступен. Мама набирает ещё раз. Ещё. Потом звонит соседке Алёны. Потом в полицию. Потом — Алёна не знала, что потом. Она не знала, сколько там прошло времени. Может, нисколько. Может, мама до сих пор стоит у телефона, и у неё восемь вечера, и всегда будет восемь вечера.
Она подумала об отце.
Девяносто восьмой. Отец держал магазин, потом два, потом склад. Партнёры. Кредит. Дефолт. Партнёры вывели деньги, а отец остался с долгами — потому что подписывал он. Потому что он был «крайний». Так это называлось. Тот, кто подписывал. Тот, на ком всё повисло, когда остальные ушли. Отец полгода пил. Потом бросил. Потом работал грузчиком на том складе, который был его. Мама молчала. Алёне было десять. Она тогда решила для себя одну вещь, раз и навсегда: никогда не быть крайней.
И не была. Пятнадцать лет. Ни разу. Делила чужое, видела, кто кого обманет, и всегда стояла с той стороны стола, где не она подписывала.
А теперь она сидела за главным столом Карпового замка, и дядя справа от неё ел уху, и через три часа у него остановится сердце. И если что-то пойдёт не так — крайней будет она. Одна. Не дядя. Не Вит. Она.
И ей было не страшно.
Она посмотрела на Вита. Он сидел прямо, ел мало, пил ещё меньше и всё время смотрел то на гобелены, то на двери, то на дядю. Лицо у него было спокойное, отсутствующее. Лицо человека, который считает.
Она смотрела на него и думала: здесь я впервые в жизни не крайняя. Не потому, что кто-то другой подписал. А потому, что рядом сидит человек, который подписал бы вместе со мной.
И тут же одёрнула себя. Это была плохая мысль. Непрофессиональная. Такие мысли мешают считать.
* * *
Карпов несли на огромных серебряных блюдах, по одному на четверых. Карп в тёмном пиве с тмином. Карп с черносливом. Карп, запечённый в тесте, с чешуёй из нарезанной репы.
Дядя ел и потел. Сначала — как всегда, крупными каплями на лбу. Потом — сильнее. Он вытирал лоб рукавом, отдувался, смеялся.
— Жарко у вас, — сказал Вит.
— Жарко? — Дядя посмотрел на него удивлённо. — Да у меня зуб на зуб не попадает! Эй! Дров в камин! Холодно, как в погребе!
Алёна видела, как Вит смотрит на дядю.
Долго. Неотрывно. Три секунды, четыре. Тем взглядом, которым — она знала — он видит слабые места. Щель под мышкой, старый перелом, усталость. Что там видно у человека, которому в сердце пустили корень вороньего глаза? Она не