Я стану лордом! - Иннокентий

Она развернулась и пошла обратно к возу. Через три шага обернулась.

— И Тётка у меня трещит. На дуге. Если лопнет — я без руки останусь. Скажи Оте, пусть посмотрит. Мне он не верит, что трещит.

— Скажу.

— Скажи сегодня.

Вит смотрел ей вслед. Он думал о том, что она сказала про умных. И о том, что она права — наполовину. И о том, что наполовину — это иногда хуже, чем совсем.

* * *

Сороки Тонды собрались на заднем дворе у кузни, под медвежьей головой.

Их было девятнадцать. Самому младшему — Вит спросил — девять. Самому старшему — четырнадцать. Мальчишки из деревень, сироты из Подзамчья, двое — дети казнённого ключника, которых Вит не выгнал, потому что не было за что. Тонда собирал их всю зиму: бегать с вестями между деревнями, лазить на деревья и холмы, смотреть на дороги. Они назвали себя сороками сами. Потому что сорока видит всё и всё разносит.

Теперь они стояли в ряд и смотрели на Вита. Девятнадцать пар глаз. Голодных, острых, весёлых. Ни одного испуганного.

— Они хотят присягнуть, — сказал Тонда. — По-старому. Кровью.

Вит смотрел на девятилетнего. Тот стоял с краю, в чужом тулупе до пят, и сопел.

Он знал, что будет, если они присягнут. Девятнадцать новых точек на карте. Девятнадцать пар глаз, в которые можно смотреть. Девятнадцать холмов, на которые он сможет подняться, не вставая с места. Без них он будет слеп. С ними — видит половину долины.

И девятнадцать новых строчек, которые однажды всплывут в углу зрения.

[Отряд: потеря.]

Он знал, что делают с разведчиками, которых поймали. Он сам допрашивал. Давно, в другой жизни. Не мальчишек — взрослых. Но он знал.

— Сколько тебе? — спросил он девятилетнего.

— Девять, пан лорд. На Звёздный день будет десять.

— Как зовут?

— Пепик.

— Мать есть?

— Была. В Подзамчье. — Мальчишка шмыгнул носом. — Когда гроновские жгли.

Вит постоял. Потом достал нож.

Он резал им ладони по одному. Мальчишки не морщились, двое старших даже улыбались, хвастаясь друг перед другом. Пепик зажмурился, когда нож коснулся кожи, но руку не убрал. Прижимали ладони к его ладони, и каждый раз в углу зрения вспыхивало и гасло:

[Отряд: +1.]

Девятнадцать раз.

Ладонь у Вита горела. Он думал о том, что Ольдржих, наверное, тоже думал, когда брал присягу у его — Вита — отца. И у деда. И что все думали. И все брали.

— Глаза будут болеть, — сказал он сорокам, когда кончил. — Не у вас — у меня. Вы ничего не почувствуете. Иногда я буду смотреть вашими глазами. Ваша работа — смотреть туда, куда надо. Не моргать. Не отворачиваться. Даже если страшно.

— А если очень страшно? — спросил Пепик.

— Тогда тем более, — сказал Вит.

* * *

Вечером он учился.

Он сидел на крыше донжона, у Деда, закутанный в тулуп, а сороки разбежались по холмам вокруг замка. Тонда — на Лысой горе к северу. Двое — на колокольне в Кршемене. Ещё один — на старой сосне у дороги на Хлум. Ещё один — у Сухого брода, на валуне. Пять точек на карте, разбросанных по долине на километры.

Глаза он раньше брал по одному. На Тонде — двадцать секунд, потом кровь носом и голова пополам. На Радеке — пятнадцать. Один человек. Одна картинка. Потом — отдых.

Теперь он пробовал по-другому.

Тонда. Лысая гора. Северный склон, дорога, по дороге никто не идёт. Снег. Ворона. Три секунды.

Отпустил.

Колокольня в Кршемене. Деревня сверху, дымы из труб, бабы у колодца, Пепик на перилах, свесив ноги. Три секунды.

Отпустил.

Сосна у дороги на Хлум. Ветки, снег на ветках, дорога внизу, пустая, на дороге — санный след. Три секунды.

Отпустил. Голова звенела.

Сухой брод. Валун. Река подо льдом, чёрная полынья у берега, на том берегу — камыш. Две секунды.

Отпустил. В носу стало горячо.

Тонда. Лысая гора. Дорога. Ворона улетела. Две секунды.

Кровь текла по губе, капала на тулуп. Вит её не вытирал. Он держал в голове пять картинок разом, как держат пять мисок на одной руке. Не видел их — помнил. Карта сама ставила метки там, куда он смотрел, сама дорисовывала туман. Через полчаса у него была долина. Неточная, рваная, с белыми пятнами там, куда не смотрел никто. Но долина. Вся. Сверху.

[Глаза: переключение. Нагрузка: высокая.]

[Рекомендуется отдых.]

— Кровь, — сказал рядом голос.

Ленка сидела рядом на ящике с камнями для Деда. Он не слышал, как она поднялась. Она протянула ему тряпку. Он взял, прижал к носу.

— Долго ты здесь?

— С третьей картинки. — Она смотрела на долину. — Ты бормочешь. «Сосна. Пусто. Сухой. Пусто». Как радист.

— Я не радист.

— Я знаю. Ты корректировщик. — Она чуть улыбнулась. — Ты мне ночью сказал. Ты забыл?

Он не забыл. Он просто не привык, что кто-то знает о нём хоть что-то настоящее.

— Пять человек, — сказал он. — Больше не вытяну. Голова лопнет.

— Пять человек — это пять холмов. — Ленка смотрела на него. — Кунеш видит только то, что у него перед носом. У звездарей есть «весть», но они говорят только друг с другом. А ты видишь долину. Вит, это… — Она поискала слово. — Это беспилотник. У тебя в голове беспилотник. Ты это понимаешь?

Вит отнял тряпку от носа. Кровь не шла.

— Понимаю, — сказал он. — Поэтому и учусь.

* * *

Ночью он открыл дневник Головина на странице, которую до этого читал только один раз.

Страница была с рисунком. Головин рисовал плохо — линии дрожали, буквы прыгали, было видно, что рука привыкла к другому. Гребень Обода. Кривая сосна. Ручей. Стрелка вниз. И подпись, мелко, химическим карандашом, которого в этом мире не было и быть не могло:

«Старая Дыра. Штольня короля Пршемысла, брошена до меня. 40 саж. вниз по наклонной. Сухо. 6 ор. бронз. (2 — полупуд., 4 — малые). Бочек 30, засмолены. Рецепт — в ящике под вторым орудием. Если придут — открыть заслонку у ручья. Затопит за ночь. П. Г.».

И ниже, другими чернилами, позже:

«Открыл».

Вит смотрел на это слово долго.

Пушки. Шесть бронзовых пушек. Тридцать бочек пороха — если он не отсырел за тридцать семь лет под водой, а он, конечно, отсырел, но бочки засмолены, и кто знает. Рецепт. А рецепт — это главное. С рецептом можно сделать новый порох. С