Я стану лордом! - Иннокентий

— Почему молчала? — спросил он. — Два месяца.

Она долго не отвечала. Доела яблоко, повертела огрызок в пальцах.

— Ты хочешь честно или красиво?

— Честно.

— Потому что ты громкий, — сказала Алёна. — А я тихая. Ты ешь печень при всех. Ты кричишь «отставить» на всю стену. Ты со старого Деда на крыше ломаешь их Бабку с двенадцатого камня, и все гадают, кто тебе подсказывает. Ты режешь ладони мужикам и ставишь телеги кольцом. Про тебя попы пишут голубями. Про тебя Кунеш кричит на суде, что ты бес. На тебя смотрит вся Корона. — Она положила огрызок на ступеньку рядом с собой. — А на меня не смотрит никто. Я — дядина племянница, некрасивая, языкатая, с книжками. Пока все ловят тебя, на меня никто не посмотрит. Это расчёт, Вит. Ничего личного.

— Громоотвод, — сказал он.

— Громоотвод, — согласилась она. — Да.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не сильная. Глухая, рабочая. Его использовали. Два месяца. Пока он считал мешки и стоял на стене, она сидела на подоконнике и смотрела, как в него летят молнии.

А потом злость ушла. Так же быстро, как пришла.

Потому что она сказала это прямо. Без вранья, без оправданий. Глядя в лицо. «Это расчёт». Он и сам сказал бы так же. Он и говорил так же — Отто, Дороте, всем.

— В ночь набега, — сказал он. — В шатре. Ты ждала.

— Ждала.

— Могла крикнуть.

— Могла, — сказала Алёна. — Не крикнула. Мне нужно было оказаться рядом с тобой. Не у дяди, а у тебя. Я поняла это ещё у стены. Если ты такой же, как я, — а ты такой же, — то лучше быть рядом и смотреть. Чем далеко и бояться.

— И право стены.

— И право стены. — Она кивнула. — Сильный подменыш в замке лучше, чем слабый в цепях у Кунеша. Тебя бы взяли — и стали бы искать второго. А второй — это я. — Она посмотрела ему в глаза. — Видишь, я говорю всё. Честно. Как ты просил.

Вит молчал долго.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Ладно? — Алёна подняла брови. — Просто «ладно»?

— А что ты хотела? Чтобы я тебя зарезал?

— Я думала об этом, — сказала она. — Что ты можешь. Ты же прочитал. — Она кивнула на его пазуху, где под рубахой угадывался край книги. — Я видела, как ты уходил из спальни Ольдржиха. С книгой. Я не спала. Я догадалась, что это.

Вит достал книгу. Положил на скамью между ними.

— Читай, — сказал он.

* * *

Она читала долго. Он сидел и смотрел, как она читает.

Свечи у алтаря догорали. В высоких окнах часовни серело. Где-то далеко во дворе мэтр Ансельм ругал поварёнка, и голос его, приглушённый стенами, звучал как из другого мира.

Алёна читала быстро — профессионально, как читают документы, пробегая глазами, останавливаясь на главном. Вит видел, на каких страницах она останавливалась. На первой. На Марте. На «Метла всегда приносит двоих». На «Я её убил». На последней странице она задержалась дольше всего.

Потом закрыла книгу и долго молчала, положив на неё ладонь.

— В конце остаётся один, — сказала она.

— Да.

— Он убил её. Через двадцать лет. Потому что «он» ему сказал.

— Да.

Она подняла на него глаза.

— Тебе он что-нибудь сказал? Про меня?

[Задача: второй носитель. Найти.]

Вит посмотрел на строчку. Она висела всё там же, в углу зрения. Найти. Не больше.

— Найти, — сказал он вслух. — Только найти. Больше ничего.

— Нашёл, — сказала Алёна.

[Задача выполнена: второй носитель. Найден.]

[Опыт: +100.]

Строчки всплыли и погасли. Вит не стал их пересказывать. А новой — не появилось. Ни «устранить», ни чего-то ещё. Только пустота в углу зрения, где только что была задача.

— Пока ничего, — сказал он.

— У меня тоже, — сказала Алёна. — Пока. — Она постучала пальцем по книге. — Но ведь будет. Правда? Головин пишет — ему двадцать лет писали про Корону. Каждую ночь. Пока он не послушал.

— Двадцать лет, — сказал Вит. — У нас ещё есть время.

— Метла уходит в феврале. — Алёна смотрела на него. — Ты разве не понял? Он пишет — Метла приносит. А когда Метла уходит — что? Я думаю, что у нас нет двадцати лет, Вит. Я думаю, у нас есть до февраля.

Вит не ответил. Он об этом не думал. Он думал об этом теперь.

* * *

— Договор, — сказала Алёна.

Она сказала это тем голосом, каким, наверное, говорила на собраниях кредиторов. Сухо, по-деловому, не повышая тона.

— Какой?

— Простой. Если он поставит кому-то из нас задачу… такую задачу. Про другого. — Она не сказала «убить». Вит понял и без этого. — Сказать вслух. Сразу. В тот же день. Не думать, не прикидывать, не считать. Сказать.

— А дальше?

— Дальше — видно будет. Но сначала — сказать. Чтобы второй знал. Чтобы никто никого не застал врасплох. Как его Марту.

Вит думал. Он думал о том, что такой договор ничего не стоит. Что если человек решит убить — он не скажет. А если скажет — значит, не решил. Что договор держится только на одном: на том, что оба хотят, чтобы он держался.

Он думал о Дороте, которая поклялась в часовне на Звезде и солгала. И о себе, который поклялся Дороте и тоже солгал. И о Ржиге, который порезал ладонь и ни разу не солгал.

— Порезать ладони? — спросил он. — По-старому?

— Нет, — сказала Алёна сразу. — Только не это. Ты не знаешь, что он из этого сделает. У тебя присяга — это отряд. Ты видишь их на карте. Получаешь их опыт. Хочешь, чтобы я стала твоей точкой? Или ты — моей?

Вит подумал. Покачал головой.

— Нет.

— Вот и я нет. — Она протянула руку. Просто руку, ладонью вбок, как для рукопожатия. Как делают у них, там. — Просто слово.

Он посмотрел на её руку. Узкую, длинную, с обкусанными ногтями. Чужую руку, в которой сидела своя, пермская.

Он пожал её.

— Слово, — сказал он.

И увидел, как Алёна вдруг замерла. Глаза у неё расширились — не от страха, от удивления. Она смотрела не на него — куда-то рядом, в воздух между ними.

— Что?

— Нить, — сказала она тихо. — Нить появилась. Между нами. Первая. Ты для меня закрыт, а она… она есть. Тонкая. Белая. «Обязательство взаимное. Сказать вслух».

Вит ничего не увидел. Его карта молчала.

— Значит, он слышит, — сказал Вит.

— Он всё слышит, — сказала Алёна и отпустила его руку. — Он нас обоих слушает. С первой ночи.

* * *

А потом, совершенно неожиданно, они засмеялись.