Я стану лордом! - Иннокентий

class="p1">Он не помнил, кто начал. Может, он — когда она сказала про налоговую ещё раз, уже по-другому, с интонацией. Может, она — когда он рассказал, как ел котёл каши, и как Магда кричала «вор», и как его пороли у столба, а он думал, что сорок четыре года, майор, и вот. Они сидели в пустой холодной часовне, у алтаря с каменным кругом, двое взрослых людей в чужих молодых телах, и смеялись так, как не смеялись ни разу за эти два месяца. До слёз. До икоты.

— Челябинск, — выговорила она, отдышавшись. — Ты сказал — Челябинск?

— Челябинск.

— Это где метеорит упал?

— Ну.

— И тут, — она обвела рукой часовню, окна, весь мир за окнами, — и тут, говорят, звезда упала. Вся эта Чаша — от звезды. Ты понимаешь? Тебя метеоритом и сюда, и туда.

Он засмеялся снова.

Потом они говорили. Долго, до самого утра, пока за окнами не стало совсем светло. О девяностых: у неё в Перми отец обанкротился в девяносто восьмом и полгода пил, а у него в Челябинске отец работал на заводе и три года не получал зарплату, получал тушёнкой. О том, кому было хуже, и не договорились. О том, что такое «Реестр» и чем он отличается от «Карты»: она видела людей как сеть, он — как поле боя. О Цое — она напевала его здесь, ночами, когда никто не слышал, потому что он был единственным, что она помнила целиком. «Группа крови», «Кукушка», «Звезда по имени Солнце». Он сказал, что в казарме пели «Группу крови» после отбоя. Она сказала, что знает.

О Димке — он рассказал, коротко. Сын, девятнадцать, три года не берёт трубку. Она не стала утешать. Она сказала: «У меня мама в Перми. Семьдесят два. Одна. Я ей звонила каждый вечер в восемь. Каждый вечер. Пятнадцать лет». И замолчала. И он не стал утешать её тоже.

О том, кто такой Мразек и что такое Оконники. Она знала больше: дядя говорил за ужином, а её Реестр видел нити. От Бонифаца — на север. От Кунеша — в Гронов и на север. От половины графов Короны — туда же. На север. К Мразову.

— Он паук, — сказала она. — Белый паук. У него нити ко всем. Я не вижу самого паука — слишком далеко. Но вижу, куда тянется паутина.

— А король? — спросил Вит. — Отец сказал перед смертью: король жив. У Инея в яме.

Алёна долго смотрела на него.

— Головин? — спросила она. — Живой? Через тридцать семь лет?

— Так сказал отец.

— Ему же сейчас…

— Под сто.

Она помолчала.

— Тогда он знает, — сказала она медленно. — Всё, что не написано в этой книжке. Про Корону. Про то, что будет, если… — Она не договорила. — Он знает, Вит.

* * *

Под утро он попросил показать.

— Как показать? — Алёна подняла брови. — Это у меня в голове.

— Рассказывай. Что видишь. Вот прямо сейчас.

Она прикрыла глаза. Потом открыла и посмотрела мимо него, в стену часовни, за которой спал Вранов.

— Пятьсот шестьдесят три, — сказала она. — Нет. Меньше. Пятьсот шестьдесят. Нити от каждого из твоих. Тянутся к тебе и обрываются в полушаге, где начинается твоя стена. Толстые и тонкие. У Отто — тонкая, жёсткая, как проволока, и написано: «Найм. До весны». У Ржиги — толстая, как канат. У старой Магды — тоже толстая, кто бы мог подумать. — Она помолчала. — У Дороты нити к тебе нет. Совсем. От неё к Яреку — и всё.

— Я знаю.

— А от Тонды — две. Одна — присяга. Вторая без подписи. Он сам не знает, что она есть.

Вит ничего не сказал.

— Теперь дядя. — Алёна повернула голову на восток, будто могла видеть сквозь камень до самого Ружице. — Это я помню наизусть, мне не надо смотреть. Лига. Сорок тысяч гривен. Срок — Иванов день. Он не отдаст, у него нет. Кунеш должен дяде восемьсот, с прошлой войны, и дядя этот долг держит, как собаку на поводке. Брат Сейма — в Престоле — должен дяде голос. А от дяди… — Она замолчала.

— Что от дяди?

— На север. — Она пожала плечами. — Тонкая, старая. Ещё с тех времён, когда меня здесь не было. Я не могу прочесть, что там. Далеко. Но она есть, и она к Мразову.

Вит запомнил это. Он умел запоминать то, что произносят невзначай.

— А Ружена? — спросил он. Сам не зная зачем.

Алёна посмотрела на него долгим взглядом. Взрослым, чуть насмешливым.

— Чтобы это увидеть, Вит, Реестр не нужен, — сказала она. — Она в тебя влюблена с той самой ночи у ворот. И ей двадцать один, и она тебя застрелит, если ты меня поцелуешь при ней ещё раз. Меня, а может, и тебя. Я бы на её месте застрелила обоих.

* * *

Утро пришло серое и снежное. Свечи догорели. Они сидели на ступенях алтаря рядом — в какой-то момент он пересел к ней, и не заметил когда, — и молчали, глядя на окна.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она вдруг. Не глядя на него. По-русски.

Вит подумал.

— Да, — сказал он.

— Ты мне тогда на стене сказал: тебе двадцать два. Помнишь?

— Помню.

— Тридцать семь. — Она помолчала. — А тебе?

— Сорок четыре.

— Ну вот. — Она усмехнулась. — Почти ровесники. Хоть тут повезло.

Она положила голову ему на плечо. Просто так, без всякого смысла. Он не отодвинулся.

Они сидели так, наверное, минуту. Потом дверь часовни распахнулась с таким грохотом, что оба вскочили.

На пороге стоял Тонда. Красный, запыхавшийся, весь в снегу, с бешеными глазами.

— Левый! — выкрикнул он. Потом увидел, кто стоит рядом с Витом, и запнулся. Перевёл взгляд с одного на другую. И махнул рукой — не до того. — Левый! Гроновские! И липские с ними! Перешли Ворну у Хлумецкого моста! Полторы тысячи! Сороки видели, наши, с горы! Конные, пешие, всё! И с ними — двое в белом. Звездари. Церковные!

Он перевёл дух.

— Они идут на нас, Левый. Не весной. Сейчас.

Три недели назад Отто смеялся так, что уронил шапку в грязь.

Дело было на лугу под Подзамчьем, на пепелище, которое за зиму успело зарасти снегом. Вит выстроил там полторы сотни кметов — из Лготки, из Кршемена, из сожжённых деревень, всех, кто присягнул и кто держал в руках что-нибудь тяжелее ложки. Выстроил в четыре ряда и велел шагнуть с левой ноги.

Шагнули. Половина — с левой. Половина — с правой. Трое — с