Я стану лордом! - Иннокентий

Посмотрел на книгу. Положил её за пазуху, рядом с ножом.

И пошёл искать.

* * *

В северной башне, в бывшей комнате Хинека, было пусто. Подоконник, на котором она всегда сидела, был холодный. Книга — её книга, хроника старого короля, — лежала раскрытой на сундуке. Рядом — огрызок яблока.

Часовой у двери спал, сидя на ступенях. Вит не стал его будить.

Он пошёл по замку. По двору, засыпанному снегом. По галереям. Мимо кухни, где мэтр Ансельм уже растапливал очаг. Мимо казармы. Мимо кузницы, где над дверью висела медвежья голова Кунеша, белая от инея.

Утро ещё не наступило. Небо было серое, тяжёлое. Метла бледнела над перевалом.

У часовни он остановился.

Из-за двери часовни, неплотно прикрытой, шёл слабый свет. Свечи. И звук.

Кто-то напевал.

Тихо. Себе под нос. Женский голос, низкий, чуть хрипловатый со сна или с холода. Без слов — только мелодия.

Вит стоял у двери и не дышал.

Он знал эту мелодию. Знал так, как знают то, что слышали тысячу раз, в восемнадцать лет, в казарме, когда кто-нибудь брал гитару после отбоя и начинал, и вся рота подпевала вполголоса, чтобы не услышал дежурный. Знал по кассете, которую затёр до шипения. Знал по тому, как дрожало что-то в груди на первых же нотах.

Здесь эту мелодию не мог знать никто. Ни один человек в этом мире, где колют орехи в кулаке и крестятся кругом с точкой. Ни один.

Цой.

Он толкнул дверь.

Часовня была почти тёмной. Только у алтаря, у каменного круга с точкой, горели три свечи. Перед ними, на ступеньке, спиной к двери, сидела Ленка. В охотничьей куртке, с косой через плечо. Обхватив колени руками.

Она пела. Тихо, раскачиваясь в такт.

Вит закрыл за собой дверь. Засов задвигать не стал. Сделал шаг. Второй. Нож был у пояса, и рука лежала на рукояти.

Ленка допела. Последнюю ноту — тихо, на выдохе. Замолчала.

Не обернулась.

— Не надо искать, — сказала она.

По-русски.

Чисто, без акцента, без единой запинки. С той самой интонацией, с какой говорят дома, на кухне, когда устали и не хотят ничего объяснять.

— Я здесь, земляк.

— Кто ты? — спросил Вит.

По-русски. Слова вышли сами, легко, без всякого усилия, и от этой лёгкости у него перехватило горло. Два месяца он говорил на чужом языке. Думал по-русски, считал по-русски, ругался про себя по-русски — а вслух только на этом, рычащем, раскатистом, который сидел в горле и был как будто свой, но не свой. И вдруг — своё. Родное. Как вода после долгой жажды.

Ленка повернулась на ступеньке.

Лицо было то же. Длинное, некрасивое, лошадиное, с крупными зубами. Только выражение на нём было другое. Не насмешливое, не весёлое. Усталое. Взрослое. Такое бывает у женщин лет под сорок, которые давно всё поняли про жизнь и не ждут от неё ничего хорошего, но и плохого уже не боятся.

— Нож убери, — сказала она. Тоже по-русски. — Я безоружная. У меня только яблоко, и то последнее.

Вит не убрал. Но и не вынул.

— Кто ты? — повторил он.

Ленка вздохнула. Подвинулась на ступеньке и похлопала рядом с собой по холодному камню.

— Садись, земляк. Это долго.

* * *

Он не сел. Он стоял у первой скамьи, в трёх шагах от неё, с рукой на рукояти ножа, и слушал.

Её звали Алёна. Алёна Игоревна Вершинина. Тридцать семь лет. Пермь.

— Арбитражный управляющий, — сказала она. — Знаешь, что это?

— Банкротства.

— Банкротства. Приходишь на завод, где всё развалили и разворовали, и делишь то, что осталось, между теми, кому должны. Пятнадцать лет. — Она пожала плечами. — Хорошая работа. Учит видеть, кто кому должен. И кто кого обманет первым.

— Как ты здесь оказалась?

— Как все. — Она посмотрела на свечи. — Январь. Ехала ночью из Кунгура, с собрания кредиторов. Трасса, гололёд. Фура вылетела на встречку. Я помню фары. Большие, жёлтые. Потом — ничего.

— А потом?

— А потом — шатёр. Ковёр под щекой. Кувшин с вином у кровати. Шея не поворачивается. И строчки перед глазами. — Ленка усмехнулась. — Первая была: «Носитель принят». У тебя тоже?

— Тоже.

— А вторая у меня была: «Обязательства носителя: не определены». Я подумала, что это налоговая.

Вит не засмеялся. Но угол рта у него дёрнулся.

— Настоящая Ленка, — сказала Алёна, — сломала шею вечером. На охоте. Конь шарахнулся от кабана, она через голову. Её принесли в шатёр дяди, и лекарь сказал — до утра. Она до утра не дожила. А я — дожила. В ту же ночь, Вит. — Она посмотрела на него. — В ту же ночь, когда ты проснулся на стене. Метла тогда была ярче всего. Я её видела из шатра, через щель в пологе. Белая. Как прожектор.

— И сколько ты знаешь? Про меня.

— С первого дня у стены. — Ленка-Алёна откусила яблоко. — «Отставить базар». Ты это сказал себе под нос, а у меня чуть яблоко изо рта не выпало. Я этого не слышала с тех пор, как развелась с первым мужем. Он был прапорщик. А тут — под стеной замка, на чужом языке, вдруг русский мат через армейский. Я посмотрела на тебя через Реестр — и увидела стену.

— Какую стену?

— Пустоту. — Она подняла руку и провела ладонью в воздухе, будто вытирала стекло. — У меня это называется Реестр. Не карта, как у тебя. Не стрелочки. Линии. Нити. Между людьми. Кто кому присягал. Кто кому должен. Кто кому что обещал при свидетелях. Я смотрю на человека — и вижу, к кому от него тянутся нити и сколько их. Дядя, например, весь опутан, как муха в паутине. Лига, Сейм, жена, свита, кредиторы. А ты… — Она посмотрела на него, прищурившись. — А ты для меня закрыт. Пустое место. «Реестр: закрыт». Ни одной нити. Тогда, у стены, — ни одной. Хотя за тобой уже стоял целый гарнизон с резаными ладонями. Я видела их нити — к тебе. А тебя самого не видела.

Вит медленно разжал пальцы на рукояти ножа.

— У меня так же, — сказал он. — Анализ. Слабые места. На всех работает. На тебя — «ошибка». Два раза.

— Только два?

— Больше не проверял.

— Зря, — сказала Алёна. — Я тебя проверяла каждый день. Каждый раз — стена. Так я и поняла окончательно.

* * *

Он наконец сел. Не рядом — на скамью напротив. Нож переложил так, чтобы был под рукой, но не