Я стану лордом! - Иннокентий

Первая страница:

«Старший лейтенант Головин Пётр Андреевич, 1916 года рождения, 1-й артдивизион, Сталинград, Тракторный. Убит, кажется, 14 октября 1942 года. Снаряд. Помню, как падала стена. Очнулся в яме. На цепи. Тело чужое. Молодое, худое. Говорит со мной строчками. Ей-богу, строчками. Как в штабе на карте. Сошёл с ума, видимо. Ну и ладно. Сумасшедшим тоже надо как-то жить».

Вит перечитал это три раза.

Дальше — дни. Счёт дней в яме, по палочкам, такой же, как на стене. Голод. Холод. Тюремщик, которого он не понимал первую неделю, а потом вдруг понял, будто знал язык с рождения. Как копал. Чем копал: сначала ложкой, потом гвоздём, потом распиленным звеном цепи. Как распиливал кольцо.

«Он считает. Всё считает. Сколько шагов до стены. Сколько дней. Сколько ударов сердца. Он показывает, куда бить. Он мне сегодня показал, где у тюремщика печень. Я не просил».

«Он хочет есть. Когда я сильнее — он хочет больше. Я ем свою пайку, а он просит ещё. Кормлю его ногтями, ей-богу. Камнем, который отковыриваю».

«Я называю его — он. Не знаю почему. Мог бы — оно. Но оно не похоже на оно. Оно похоже на кого-то, кто сидит у меня в голове и молчит, и только пишет».

День двести одиннадцатый: «Вышел».

Дальше — провал, страниц двадцать вырвано. Потом — снова, уже другим почерком, твёрже, увереннее. Записи стали короче. Даты — не числа, а годы. Годы чужие: «третий год моей Короны», «седьмой».

«Марта сегодня сказала, что у меня глаза стали другие. Я спросил — какие. Она сказала — как у него. У кого? У него. У того, что в голове. Она тоже его так зовёт. Он и ей пишет».

Вит остановился.

Он перечитал. Он. И ей пишет.

Он листал назад. Нашёл.

«Её звали Марта. Мартина Кляйн. Немка. Связистка. Из-под того же Тракторного — я по её рассказу понял, что мы с ней, может, в одну и ту же ночь… Она проснулась в теле дочки одного здешнего пана, в двух переходах отсюда. Мы встретились на четвёртый год. Я её узнал по тому, как она сказала "шайсе", когда упала с лошади. Она меня — по "отставить". Мы чуть не убили друг друга в первую ночь. Немка. Фашистка. А потом сидели до утра у костра, и она плакала, а я её обнимал. Чёрт знает что».

«Он мне сказал про неё раньше, чем я её нашёл. Он написал: второй носитель. Найти. Я искал два года».

«Метла всегда приносит двоих. Он так говорит. Двоих. И в конце остаётся один».

Вит опустил книгу на колени.

Свеча трещала. За окном спальни серело. Метла висела над перевалом — он видел её в окно, бледную, предутреннюю, раздвоенную на конце.

Двоих.

Он снова поднял книгу. Дальше. Быстрее.

Корона. «Он говорит: есть ещё одна ступень. Корона. Для неё нужно, чтобы остался один. Я сказал ему — иди к чёрту. Он не обиделся. Он никогда не обижается. Он ждёт».

«Двадцатый год моей Короны. Он опять пишет про Корону. Каждую ночь. Я сплю плохо».

«Марта говорит, что ей он тоже пишет. Про меня».

Потом — пропуск. Несколько страниц вырвано, неровно, с силой. На обрывке у корешка — одно слово, недописанное: «Прос».

И снова — запись. Короткая. Почерк кривой, будто писали пьяным или в темноте.

«Я её убил. Двадцать лет. Я её любил. Он сказал — так будет сильнее. Я послушал».

Под этим — ничего. Пол страницы пустые.

Вит сидел и смотрел на эти четыре строки. Долго. Свеча догорела и погасла, и он сидел в сером предутреннем свете и смотрел.

Дальше — уже совсем другой почерк. Твёрдый. Холодный. Спокойный.

«Корона — это всё. Он мне показал. Я вижу всю Чашу. Всех. Каждого. Когда умирают — я сильнее. Каждый. Любой. Старик в Хлумце. Ребёнок в Липе. Все — мне».

«Сегодня приказал забрать зерно в Хлумце. Не знаю зачем. Знаю зачем».

И последняя запись. Перед самым концом книги, на отдельной странице, крупно:

«Не корми его людьми.

Если ты это читаешь — ты такой же. Ты пришёл с Метлой. Ты нашёл мою яму. Прочитай, что я написал, и не делай, как я. Не корми его людьми. Он всегда голодный. Сколько ни дай — мало.

Мразек смотрит на меня, как на волка. Он прав. Если ты это читаешь — меня уже нет.

Или есть, но лучше бы не было.

П. Головин».

* * *

[Задача: второй носитель. Найти.]

Строчка всплыла, когда он закрыл книгу.

Он сидел на полу и смотрел на неё. Она висела в углу зрения — бледная, ровная, равнодушная. Такая же, как все остальные. Как «удержать замок». Как «выжить».

Найти.

Он сидел и думал. Медленно, по пунктам. Так, как учили думать когда-то, давно, в училище: обстановка, противник, свои силы, задача.

Метла приносит двоих. Головин проснулся в яме, Марта — в двух переходах. В одну ночь. В ту ночь, когда Метла ярче всего.

Он проснулся на стене. В ночь штурма. Какая была ночь? Метла — он помнил — висела над башней, в рыжем разрыве дыма. Яркая. Самая яркая.

Кто ещё проснулся в ту ночь? Где? В двух переходах? Ближе?

Он стал перебирать. Медленно. Всех, кого видел за эти два месяца.

Ржига. Нет. Ржига — Ржига, тридцать лет на стене.

Тонда. Нет.

Агата. Нет. Агата сама держала нож у его горла.

Дорота. Збынек. Нет.

Отто. Нет. Отто пришёл с Ружичем.

Ружич. Нет. Ружич — слишком Ружич.

А потом он вспомнил.

Яблоко у рта. Полсекунды. «Отставить базар» — и улыбка, чуть дольше, чем надо.

[Анализ: ошибка.]

Сумерки, сорок метров, подумал он тогда. Далеко.

Шатёр. Свеча. Одетая, обутая, с яблоком. «Долго же вы».

[Анализ: ошибка.]

Темно, решил он тогда. Некогда.

«Ты когда-нибудь видел море?»

«Мне тоже».

Он сидел на полу в холодной спальне Ольдржиха и чувствовал, как по спине ползёт холод. Не от сквозняка.

Анализ работал на всех. На Ржигу, на Збынека, на Кунеша в латах, на рыцарей у телег, на трещины в балках и на бригантины. На всех, кроме одного человека. Два раза. В сумерках и при свече. Он списал это на темноту.

Сколько раз ещё он на неё смотрел? Он не проверял. Ни разу. Не было причины.

Он встал. Ноги затекли. Он взял нож — свой, длинный, кухонный, тот, что так и не