Я стану лордом! - Иннокентий
— Знаю. Поэтому с их караванов я теперь беру пошлину зерном. Половина — серебром, половина — зерном. Зерно — тебе. По цене Лиги минус четверть.
Отто перестал ругаться.
Он думал. Вит видел, как он думает — медленно, загибая толстые пальцы под плащом.
— Минус четверть, — повторил Отто. — Хм. — Он почесал лысину. — Знаешь, бастард… ты бы у нас за Ободом хорошим торгашом был. Лучше, чем солдатом.
— Я и солдатом неплох.
— Это да, — вздохнул Отто. — Это, к сожалению, да.
Караван из Лиги пришёл через перевал через четыре дня — двадцать возов, сукно, соль, железо, зерно. Купцы, увидев, сколько с них берёт новый лорд Вранова, долго кричали, грозились пожаловаться в Престол и в Лигу, и Кесарю, и Звезде. Вит выслушал. Потом показал им на знамя над воротами — ворон, и рядом маленький флажок, роза.
— Жалуйтесь графу Ружичу, — сказал он. — Половина пошлины — его.
Купцы заплатили.
* * *
Вести из Престола пришли с монахом.
Монах был странствующий, из тех, что ходят от монастыря к монастырю и разносят новости, — тощий, босой даже по снегу, с обмороженными до черноты пальцами на ногах. Он постучал в ворота Вранова вечером, попросил хлеба и ночлега и, получив и то, и другое, сидел у огня в кухне, у мэтра Ансельма, и рассказывал. Вит стоял в дверях и слушал.
Сейм. Зимний, внеочередной. В Престоле, в Граде, в зале с пустым окном. Созвал граф Мразек. Приехали девять графов из двенадцати. Не приехали Ружич, Будеч и старый граф Гроновский — за Гроновского приехал пан Кунеш.
— И что решили? — спросил кто-то из кухонных.
Монах перекрестился кругом с точкой.
— Решили, что Метла — знамение бесовское. Что тот, кого она приводит, — бес, что вселяется в мёртвых. Что бес этот — во Вранове. — Монах поднял глаза от миски и нашёл в дверях Вита. Замолчал.
— Дальше, — сказал Вит.
Монах сглотнул.
— Что союз Ружице и Вранова — вне закона. Что граф Ружич нарушил Оконную грамоту. Что лорда Вранова — взять. Живым. — Он помолчал. — Граф Мразек два раза сказал: живым. Все слышали. Он шепчет, но все слышали.
На кухне стало тихо. Мэтр Ансельм перестал помешивать в котле. Магда уронила ложку.
— Кто взять? — спросил Вит.
— Все, лорд. — Монах смотрел в миску. — Мразов, Гронов, Липа. Тынец сказал — подумает. Хлумец сказал — подумает. Остальные молчали. Граф Мразек сказал: до весны. Весной — войско.
Вит кивнул.
— Ешь, брат, — сказал он монаху. — Ешь и спи. Утром уйдёшь.
Он вышел во двор. Стоял в снегу, смотрел на небо. Метла висела над перевалом — бледная, длинная, раздвоенная.
До весны, подумал он. Четыре месяца. Девять графств против одного замка и одного графа, который, может быть, тоже передумает.
Весной — войско.
* * *
Дорота пришла к нему сама, ночью, через неделю после монаха.
Он сидел у себя в каморке под лестницей — так и не переехал в покои Ольдржиха, — и при огарке перечитывал свою книгу. Книгу ключника, в деревянных крышках, куда теперь записывал всё: мешки, рты, котлы, пошлины, мёртвых. Строчки Системы он переписывал туда же, своим почерком — почерком Вита, мелким, ровным, с длинными хвостами. Подданный погиб, Кршемен, два. Подданный погиб, Лготка, три.
Ключи он услышал издалека. Они звенели на лестнице, спускаясь, долго, все тридцать один.
Дорота остановилась в проёме. В чёрном, со свечой. Она никогда раньше не приходила к нему сюда. Она посмотрела на каморку — узкую щель под лестницей, тюфяк, сундучок, гвоздь с чернильницей, — и что-то дрогнуло у неё в лице.
— Двадцать лет, — сказала она. — Двадцать лет я ни разу сюда не спускалась. Знала, что здесь живёт бастард. Знала, где. И ни разу.
Вит молчал.
Дорота сняла с пояса связку ключей. Перебрала их пальцами — быстро, не глядя, как перебирают чётки. Нашла один. Небольшой, тёмный, с бородкой странной формы — тройной, как трилистник. Сняла его с кольца.
Протянула ему.
— Тридцать первый, — сказала она.
Вит взял ключ. Он был тяжёлый, холодный, старый.
— От чего?
— От сундука. У него в спальне, под кроватью. Железный. — Дорота смотрела не на него — на ключ в его руке. — Он никогда не открывал его при мне. Ни разу за двадцать лет. Ключ носил на шее. А когда уезжал на Сейм, в последний раз, шесть лет назад, — отдал мне. Сказал: если не вернусь — отдай лорду Вранова. Кем бы он ни был.
— Кем бы он ни был, — повторил Вит.
— Я думала, это будет Збынек, — сказала Дорота.
Она постояла ещё немного. Потом повернулась и ушла вверх по лестнице. Тридцать ключей звенели на её поясе. Тридцать, не тридцать один.
* * *
Сундук был под кроватью Ольдржиха. Железный, окованный, длинный, как гроб для ребёнка.
Вит выволок его на середину спальни. Спальня была большая, холодная, нежилая — Дорота, видимо, перебралась отсюда в свою комнату с камином в ту же ночь, когда Ольдржих погиб. Кровать — огромная, под пологом. На стене — ковёр с охотой. У окна — стол, на столе — миска со скорлупой. Грецкие орехи. Старые, давно сухие, рассыпанные по миске. Никто их не убрал.
Ключ вошёл в замок туго. Повернулся со скрежетом, с усилием, будто замок не открывали годами. Крышка поднялась.
Сверху лежал меч.
Короткий, широкий, тяжёлый, без украшений, в потёртых ножнах. Старый. Вит вынул его, обнажил на палец. Клинок был в мелких зазубринах, тёмный, давно не точенный. На рукояти — выжженный знак. Не ворон. Круг с точкой. Звезда.
Под мечом — свёрток. Тряпица, внутри — прядь волос. Тёмных, с сединой. Вит смотрел на неё долго. Потом завернул обратно.
Под свёртком — письма. Связка, перевязанная бечёвкой. Белые буквы на тёмной бумаге — белилами. Он узнал этот почерк, не видя ни разу: Иней. Он развязал бечёвку и пробежал глазами одно, другое. Метла. Сторожить. Найти и отдать. Тридцать семь лет. Он связал письма обратно.
А на самом дне, завёрнутая в промасленную кожу, лежала книга.
Небольшая, толстая, в коричневом переплёте, потрёпанная. Вит развернул кожу. Раскрыл книгу на первой странице.
И сел на пол.
Буквы были русские.
* * *
Он читал до утра.
Свеча догорела, он зажёг вторую. Вторая догорела, он зажёг третью. Он сидел на полу у раскрытого сундука, в холодной спальне мёртвого человека, и читал. Почерк был торопливый, мелкий, с наклоном, где-то разборчивый, где-то — совсем нет. Чернила выцвели. Местами — кровь, или что-то