Я стану лордом! - Иннокентий

— Знаю, — шепнул Мразек. — Знаю, Збынек. Всё знаю.

Он положил руку ему на здоровое плечо. Збынек стоял, тяжело дыша, и смотрел на него.

— Я хочу его убить, — сказал он.

Мразек долго молчал. Над озером садилось солнце, и белое озеро стало розовым, и белые стены Мразова тоже стали розовыми, и белый кафтан Мразека тоже.

— Ты хочешь его убить, — повторил Мразек. — Я понимаю. Но нельзя.

— Почему?

— Потому что если ты его убьёшь, бес перейдёт в тебя.

Збынек смотрел на него, не понимая.

— Так говорят старые книги, — шепнул Мразек. — Бес Метлы живёт в теле, пока тело живо. Когда тело умирает от чужой руки, бес уходит в руку. В того, кто убил. — Он помолчал. — Ты хочешь носить в себе то, что сломало тебе пальцы?

Збынек побледнел ещё сильнее. Губы у него задрожали.

— Тогда… что?

Мразек смотрел на розовое озеро. Потом — на северную башню. Под ней, в скале, в тёплом сухом колодце, старый слепой король напевал свою песню.

— Мы возьмём его живым, — сказал Мразек. — И посадим в яму. Рядом с королём.

Он улыбнулся — впервые за много дней. Тонко, бледно.

— Пусть поговорят.

Зима пришла в долину Ворны сразу, без осени, за одну ночь.

Вечером шёл дождь, а утром Вит вышел на стену и увидел белое. Снег лёг на чёрные поля, на сожжённые деревни, на пепел под стеной, на лагерь «Пёстрой роты», на холм со сломанной Бабкой. Река у берегов схватилась льдом. Горы над перевалом стали совсем белыми, и Метла над ними — тоже белая, бледная, днём почти невидимая.

[Подданных: 2 106.]

Две тысячи сто шесть. Было две тысячи сто семнадцать.

За три недели после церемонии умерли одиннадцать. Он знал их всех — не по именам, по строчкам. Каждую ночь, а иногда и днём, в углу зрения всплывало одно и то же.

[Подданный погиб. Кршемен. Опыт: +2.]

[Подданный погиб. Подолье. Опыт: +1.]

[Подданный погиб. Лготка. Опыт: +3.]

Старики. Дети. Одна баба — родами. Один мужик — провалился под лёд на реке, когда ставил верши. Система не делала разницы. Она записывала всех и всем находила цену.

Он не мог её отключить. Пробовал — так же, как отключал на карте точки, когда их становилось слишком много. Карта слушалась. Строчки — нет. Они всплывали сами, в любое время, посреди разговора, посреди еды, посреди сна. Подданный погиб. Опыт плюс.

Четыре очка за Лготку он вложил ещё в первую неделю после церемонии — честные, боевые, за рыцарей у телег. Сила, Ловкость, Выносливость. Агата кормила его так, что он дважды чуть не лопнул.

А потом, через три недели, утром, когда за ночь умерли двое детей в Кршемене от той самой горячки, всплыло:

[Уровень 14.]

[Доступно очков: 2.]

Он смотрел на это долго. Сидел на тюфяке в своей каморке и смотрел.

Два очка. Две единицы силы, или ловкости, или выносливости. За одиннадцать мёртвых. За двух детей, которые умерли ночью от горячки, потому что в Кршемене не было ни дров, ни хлеба, ни трав.

— Эти я не возьму, — сказал он вслух.

[Доступно очков: 2.]

Строчка не исчезла. Она висела. Она будет висеть, понял Вит, пока он не возьмёт. Сколько угодно. Месяц, год. Система была терпелива.

Пусть висит, подумал он.

* * *

Зерна не хватало. Он знал это с самого начала, а теперь знал точно — в мешках, в днях, в ртах.

Триста мешков ржи от Гронова. Двести — ячменя. Что осталось от Ружича. Что выгребли у ключника. Что принесли кметы сами — по горсти, по мешку, кто что сберёг от двух армий. Он сел с Ленкой и мэтром Ансельмом и посчитал. Выходило — до середины зимы. А зима здесь, говорили старики, кончается только в марте.

Он сделал то, что мог.

Сначала — монастырь.

Монастырь Ока стоял на холме над Кршеменом, маленький, бедный, на двадцать монахов. Но в монастыре были амбары, а в амбарах — зерно, десятина с половины долины, которую монахи собрали ещё до Ружича и спрятали так хорошо, что Ружич не нашёл. Вит узнал об этом от старика из Кршемена. Старик рассказал неохотно, крестясь кругом с точкой: монастырь — Звезды, его нельзя.

Вит поехал туда с Ржигой и двадцатью своими. Настоятель, сухой, седой, в чёрном, встретил его в воротах и долго говорил о Звезде, о десятине, о том, что зерно — Церкви, а Церковь — выше лордов. Вит дослушал до конца. Потом кивнул Ржиге.

Они вывезли восемьдесят мешков. Монахам оставили двадцать — на зиму, на двадцать ртов.

Настоятель стоял в воротах и смотрел, как вывозят. Когда последний воз тронулся, он сказал — не громко, но так, что Вит услышал:

— Церковь это запишет, лорд.

— Пусть записывает, — сказал Вит. — Я тоже записываю. Всё.

Потом — дети.

В каждой деревне он велел поставить котёл. Один, общий, на площади, у церкви или у колодца. Мэтр Ансельм ездил по деревням и учил баб варить так, чтобы из одной горсти ячменя, одной луковицы и одной кости выходило на двадцать мисок. Котёл — для детей. Сначала дети, потом бабы с грудными, потом остальные.

— А старики? — спросила Агата, когда он рассказал ей. Она сидела у своего очага с новой трубкой, наёмничьей, и смотрела на него сквозь дым.

— Старики — потом.

— Потом — это когда?

— Когда хватит.

Агата долго молчала.

— Не хватит, — сказала она.

— Знаю.

— И ты знаешь, что будет со стариками.

— Знаю, Агата.

Она выпустила дым в потолок, в пучки трав.

— Ты считаешь людей, как мешки, — сказала она. Без злобы. Устало.

— Я считаю мешки, — сказал Вит. — Людей считает кто-то другой.

Агата посмотрела на него странно. Он не стал объяснять.

* * *

Отто Чеснок ругался долго и на трёх языках.

— Половину пайка? — орал он, стоя у своей палатки в снегу, в лоскутном плаще, с красной от мороза лысиной. — Половину? Моим ребятам? Ты в своём уме, бастард? Лорд, тьфу! Мои ребята воюют, а не постятся!

— Твоим ребятам я плачу серебром, — сказал Вит. — Серебро — с перевала. Хлеб — с долины. Долина голодает. Хочешь больше хлеба — покупай у Лиги. На своё серебро.

Отто открыл рот. Закрыл.

— Это нечестно, — сказал он наконец.

— Это расчёт, — сказал Вит. — Ты сам говорил.

Отто долго смотрел на него. Потом сплюнул в снег.

— Лига, — сказал он. —