Я стану лордом! - Иннокентий

— Возьму, — шепнул Мразек.

— И что потом? Посадишь сюда? Рядом со мной? — Старик засмеялся — хрипло, страшно, и смех перешёл в кашель. — Посади. Мне скучно. Будет с кем поговорить. На своём языке.

Мразек стоял над ним со свечой.

— Ищешь одного… — вдруг сказал старик. Тихо, задумчиво. И оборвал себя. Замолчал.

— Что?

— Ничего.

— Что ты хотел сказать, Отакар?

Старик отвернулся к стене. Звякнула цепь.

— Ничего, Гинек. Иди. Мне холодно от твоей свечи.

Мразек долго стоял над ним. Потом поднялся по лестнице. Решётку опустили. Глухонемой стражник запер замок.

А снизу, из колодца, снова донеслась песня. Та самая. Про огонь в тесной печке.

* * *

В кабинете Мразек сел писать.

Писал долго, весь день. Письма в графства — всем. Гронову — от него уже пришло письмо с жалобой и требованием мести; граф Яромир был стар и болен, но его шурин Кунеш был зол, а зло всегда полезно. Липе — граф Индржих был набожен, а набожных надо пугать бесами, это просто. Тынцу, Будечу, Хлумцу, Збраславу. Подолью. Вельтаве. Черноводью. Кршивцу.

Всем — одно и то же. Сейм. Зимний, внеочередной, в Престоле, в Граде, в зале с пустым окном. Через месяц. По делу о Метле.

Метла вернулась, писал Мразек своим мелким, белым почерком — он писал белилами на тёмной бумаге, так было проще для глаз. Метла вернулась, и пришёл тот, кого она приводит. Он во Вранове. Он режет ладони мужикам и ставит телеги в кольцо. Граф Ружич поднял его лордом. Граф Ружич нарушил Оконную грамоту, ибо поднял того, кто ищет короны. Союз Ружице и Вранова — вне закона. Подменыша взять. Живым.

Живым — он подчеркнул. Дважды.

Это было важно. Важнее всего. Если подменыша убить — бес перейдёт в убийцу. Так говорили старые книги. Так верили Двенадцать. Так верил он сам, тридцать семь лет. Он ни разу не проверил — как проверишь? — но и не собирался проверять. Слишком велика была цена ошибки. Тридцать семь лет он держал короля в колодце, кормил, грел, менял солому, — не из жалости. Из страха. Потому что если король умрёт от чужой руки, где-то в Короне проснётся новый король. В том, кто его убил.

Или не проснётся. Может быть, книги врут. Может быть, бес умирает вместе с телом. Мразек не знал. Не знал никто.

Поэтому — живым.

Когда стемнело, он отложил перо. Перед ним лежали двенадцать писем, свёрнутых и запечатанных белым воском.

И ещё одно. Тринадцатое. Не его.

Оно пришло три недели назад. Не голубем — с купцом из-за Обода, через Железные Ворота, которые были в одном переходе от Мразова. Тонкий пергамент, дорогой. Печать — железная корона на трёх башнях. Кесарство.

Мразек не раскрывал его с тех пор, как прочёл в первый раз. Оно лежало на краю стола, под чернильницей.

Он взял его. Подержал в руках. Посмотрел на печать. Долго.

Потом положил в ящик стола и запер ящик на ключ.

* * *

В полдень следующего дня он спустился в деревню.

Деревня лежала под замком, на берегу замёрзшего озера, — два десятка домов, церковь, кузница. Каждый седьмой день, в полдень, Мразек спускался туда сам, пешком, без стражи, с корзиной. В корзине был белый хлеб.

Дети ждали его у церкви. Они всегда ждали. Двенадцать, пятнадцать, двадцать — сироты, дети вдов, дети тех, кто ушёл воевать за графа и не вернулся. Они сидели на ступенях церкви, в тряпье, с красными от мороза носами, и, когда он показывался на дороге, вставали.

Он раздавал хлеб. Каждому — ломоть. Сам, из рук в руки. Он знал их всех по именам.

Девочка лет шести, с косичками, заплетёнными криво, взяла свой ломоть и не ушла. Стояла и смотрела на него снизу.

— Пан граф, — сказала она. — А почему вы шепчете?

Дети вокруг замерли. Никто никогда не спрашивал графа, почему он шепчет.

Мразек присел перед ней на корточки. Колени хрустнули.

— Мне однажды сжали горло, — шепнул он.

— Кто?

— Король.

Девочка подумала.

— А где он теперь?

Мразек долго смотрел на неё. На кривые косички, на красный нос, на ломоть белого хлеба в маленькой руке.

— Внизу, — шепнул он.

Девочка кивнула, удовлетворённая: внизу — это там, где все плохие, это понятно. И побежала к остальным, жуя хлеб.

Мразек поднялся. Постоял, глядя на детей. Потом — вверх, на северную башню своего замка, белую на белом небе.

Внизу, подумал он. Правда. Он не солгал ребёнку. Он вообще никогда не лгал детям.

* * *

Збынек приехал в тот же день, к вечеру.

Он ехал верхом, хотя ехать верхом ему было больно: правая рука висела на перевязи, плечо было вправлено, но ещё не зажило, а левая, с переломанными пальцами, была замотана в лубки. Он держал поводья зубами на подъёме к замку. С ним было трое — оруженосцы, которые остались ему верны.

Мразек встретил его во дворе. Сам. В белом.

Збынек спешился — неловко, едва не упав, — и подошёл к нему. Встал на одно колено. Тоже неловко.

— Дядя Гинек, — сказал он.

Мразек не был ему дядей. Он был опекуном его матери, когда та была девочкой, сиротой, которую он взял в Мразов после Голодного года. Дорота выросла здесь, в этих белых стенах. И Збынек, когда был маленьким, приезжал сюда каждое лето и звал Мразека дядей. Мразек позволял.

— Встань, мальчик, — шепнул Мразек.

Збынек встал. Посмотрел на него снизу вверх, хотя был выше. Лицо у него было худое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Красоты в нём почти не осталось. Осталось что-то другое — резкое, горящее, нехорошее.

— Мать поклялась за него, — сказал Збынек. — На Звезде. Солгала.

— Знаю.

— Он сломал мне… — Збынек поднял левую руку в лубках. — Один за другим. Как я когда-то… — Он запнулся. Сглотнул. — Дядя Гинек. Это не он.

Мразек молчал.

— Это не мой брат, — сказал Збынек. Голос у него был хриплый, сорванный. — Я его знаю. Я его девятнадцать лет знал. Он был тряпкой. Заикой. Он плакал, когда я его бил. Он бегал за мной и плакал, когда я… когда… — Збынек замолчал. — Он не мог ничего. Никогда. А этот — всё может. Этот смотрит, как мясник на тушу. Этот — не он.

— Знаю, мальчик.

— Он убил моего брата, — сказал Збынек. — Мой брат умер на стене, а он надел его тело. Надел, как рубаху. И ходит в