Я стану лордом! - Иннокентий

Мразек прочёл это донесение три раза. Потом отложил и сидел неподвижно, глядя на белое озеро.

Телеги в кольцо. Мужики с цепами.

Он видел это. Тридцать семь лет назад, тридцать восемь, сорок. Под Збраславом, под Тынцем, под Липой. Король ставил телеги в кольцо и сажал за них мужиков с цепами, и рыцари ломались о телеги, как волна о скалу. Паны смеялись над ним, пока не начали умирать. Потом перестали смеяться.

И ладони. Порезанные ладони.

Лготка: после боя кметы сами вставали на колени и резали ладони. Пятьсот человек. Больше.

Вранов: граф Ружич приехал в карете и поднял бастарда лордом. Под руку Ружице. Бастард при всех назвал наследником младшего сына покойного Ольдржиха, мальчика Ярослава.

Это последнее Мразек не понял.

Он перечитал. Нахмурился. Король бы так не сделал. Король не назвал бы наследником чужого ребёнка. Король брал. Король никогда ничего не отдавал.

Значит, что? Значит, это не то? Или это то, но другое?

Он не знал. Это было непривычное чувство — не знать. Он отложил донесение в сторону, отдельно от остальных.

* * *

Потом он взял свечу и пошёл вниз.

Лестница в северную башню Мразова была длинная, винтовая, холодная. В самом низу, под башней, в скале, был колодец. Не для воды. Сухой, круглый, глубокий, в три человеческих роста. Над колодцем — решётка. Под решёткой — темнота.

Стражник у решётки встал при его приближении. Глухонемой. Все стражники у этого колодца за тридцать семь лет были глухонемыми. Мразек об этом позаботился.

Решётку подняли. Спустили лестницу. Мразек спустился сам, со свечой, медленно, держась за перекладины. Ему было шестьдесят четыре. Колени уже не те.

Внизу было сухо и тепло — теплее, чем наверху. Мразек велел, чтобы в колодце было тепло: под ним проходила труба от кухонного очага, и камень пола грелся. Солома на полу была свежая — её меняли раз в неделю. Миска с едой, кувшин с водой, ведро.

У стены сидел старик.

Огромный. Даже сидя, сгорбившись, он был огромен. Длинные седые волосы, белая борода до пояса, спутанная, жёлтая у рта. Плечи — широкие, костлявые, когда-то, видимо, страшно сильные. Руки лежали на коленях — большие, узловатые, с длинными жёлтыми ногтями. На правом запястье — железный браслет, от браслета — цепь к кольцу в стене. Цепь была длинная, давала ходить по всему колодцу. Мразек об этом тоже позаботился.

Глаза у старика были открыты. Белые. Мутные, затянутые плёнкой. Он не видел уже лет двадцать.

Он повернул голову на звук шагов. Потом — на запах свечи.

— Гинек, — сказал он. Голос был низкий, хриплый, медленный. Голос человека, который говорит раз в неделю. — Рано ты сегодня.

— Не спится, ваше величество.

Мразек называл его так тридцать семь лет. Сначала — с ненавистью. Потом — с насмешкой. Потом — по привычке. Теперь — он сам не знал как.

Он сел на солому напротив. Поставил свечу между ними. Старик не видел свечи, но, кажется, чувствовал тепло — чуть повернул к ней лицо.

— Метла вернулась, Отакар, — шепнул Мразек.

Старик молчал.

— Ты её чувствуешь? — спросил Мразек. — Говорят, вы чувствуете. Когда она близко.

— Я её вижу, — сказал старик.

— Ты слепой.

— Я её вижу, — повторил старик спокойно. — Каждую ночь. Уже два месяца. Вот тут. — Он поднял руку и постучал пальцем себе по лбу, над бровью. — Как тогда. В первый раз. В яме.

Мразек смотрел на него.

— Твой брат объявился, — сказал он. — Во Вранове. Там, где и ты. В теле бастарда, который умер на стене. Встал через час. Кричит «отставить».

Старик молчал долго. Потом вдруг начал напевать.

Тихо. Себе под нос. Какую-то медленную, тягучую, печальную мелодию, без слов, — нет, со словами, но слова были на том языке, на котором он иногда бормотал в бреду, когда его лихорадило. Чужом, непонятном. Мразек слышал эту песню много раз. За тридцать семь лет — сотни раз. Старик пел её, когда ему было плохо. Когда ему было хорошо. Когда к нему спускались. Когда уходили.

Мразек не знал, что это за песня. Никто в Короне не знал. Где-то в ней был огонь в тесной печке, и снег, и кто-то далеко-далеко. Больше он ничего не мог разобрать.

Он подождал, пока старик допоёт.

— Что он сделает, Отакар? — спросил он. — Твой брат. Ты знаешь. Ты был им.

— Не брат, — сказал старик.

— Тогда кто?

Старик повернул к нему белые глаза.

— Я его не знаю, Гинек. Может, сын. Может, внук. — Что-то похожее на улыбку прошло по его лицу, в бороде. — По годам выходит — внук.

Мразек не понял. Он и не пытался. Старик часто говорил непонятное.

— Он режет ладони мужикам, — сказал Мразек. — Ставит телеги. Он победил Кунеша мужичьём. Он сделал Божий суд на брате — сломал ему пальцы, один за другим. Он взял гарнизон, взял замок, взял пятьсот кметов за неделю. Как ты.

— Как я, — согласился старик.

— А потом он назвал наследником чужого мальчика. Сына Ольдржиха от жены. При всех.

Старик молчал. Потом спросил:

— Ольдржих умер?

— Умер. Болт в горло. На стене.

— Жаль, — сказал старик. Тихо и, Мразеку показалось, искренне. — Хороший был мальчик. Вино мне наливал. Руки тряслись. — Он помолчал. — Это он меня толкнул. Знаешь, Гинек? Не ты. Он.

— Знаю.

— Я его не виню, — сказал старик. — Я ему тогда сказал: правильно. Он не понял. На нашем языке сказал. Надо было на вашем.

Мразек сидел неподвижно.

За тридцать семь лет старик ни разу не говорил об этом. О ночи Окна. О том, что было у окна. Мразек много раз спрашивал. Старик молчал. А сейчас — вот.

— Почему ты молчал? — шепнул Мразек.

— А ты почему спрашиваешь сейчас? — Старик снова повернул к нему лицо. — Боишься, Гинек. Я слышу. У тебя голос дрожит. Тридцать семь лет не дрожал, а сейчас дрожит.

— Я ничего не боюсь.

— Боишься. — Старик кивнул. — Правильно боишься. Он тебе не я. Я был старый, когда вы меня толкнули. Я устал. А он — молодой. И злой. Злее меня. Злее, чем я был, когда вышел из той ямы.

— Он мальчик.

— Он не мальчик, Гинек, — сказал старик. — Мальчик умер на стене. Ты сам писал.

* * *

Мразек поднялся. Колени хрустнули. Он взял свечу.

— Ты его не возьмёшь, — сказал старик снизу. Спокойно, без насмешки. — Ты будешь ловить его, как ловил меня. Тихо, терпеливо,