Я стану лордом! - Иннокентий

Плюс один.

Плюс один — это мало, подумал Вит. Плюс один — это кто-то маленький. Слабый. Кто-то, кого нельзя убить в бою, потому что он никогда не был в бою. Старик за сто лет. Или…

Он знал, что было в Кршемене. Агата говорила ему вчера, мельком, перевязывая бедро: в Кршемене у баб горячка, у детей. Трое лежат. Один совсем плохой, грудной ещё.

Он лежал и смотрел на «плюс один».

Он понял.

Не сразу. Медленно. Как понимают, что дом горит, — сначала запах, потом треск, потом дым. Владение. Подданные. Две тысячи сто семнадцать. Все, кто живёт на его земле. Присягнувшие и не присягнувшие. И когда кто-то из них умирает — от болта, от горячки, от старости, от голода, от чего угодно, — Система записывает ему опыт.

Он вспомнил Кунеша в воротах: «Король тоже кормил их. Пока не начал есть».

Вспомнил отца в яме, на камне, с оплывающей свечой. Король начал сам устраивать голод, сказал тогда отец. И никто не понимал зачем.

Вспомнил строчку на стене ямы. «Не верь окнам».

Под утро всплыла третья строчка.

[Подданный погиб.]

[Лготка.]

[Опыт: +12.]

Мужик. Тот, наверное, кому рыцарь Кунеша разрубил плечо у телег. Агата его зашивала. Крепкий был, держался. Не удержался.

Вит сидел на тюфяке, обхватив колени, и смотрел в темноту.

К утру умерли трое. И он стал сильнее на семнадцать единиц.

Система только что сказала ему «спасибо» за мёртвого ребёнка.

Граф Гинек Мразек вставал до света.

Так было тридцать семь лет. Он просыпался в темноте, в узкой холодной спальне без ковров и без камина, и лежал, слушая тишину. В Мразове всегда было тихо. Замок стоял на скале над Белым озером, под самыми горами Обода, в одном переходе от Железных Ворот, и зимой сюда не доходил ни один звук, кроме ветра. А ветра сегодня не было. Озеро встало две ночи назад — рано, раньше обычного, — и теперь лежало внизу под замком белое, гладкое, неподвижное, как простыня на покойнике.

Он встал, оделся сам, без слуги. Белая рубаха, белые шерстяные штаны, белый кафтан, подбитый белым мехом. Он носил белое с той самой ночи. Не из гордости и не из скорби. Белое было проще. Белое не надо было выбирать.

Внизу, в трапезной, ему поставили завтрак: белый хлеб, белый сыр, кружку воды. Он ел медленно, тщательно, глядя в окно на белое озеро. Он ел только белое тридцать семь лет и уже не помнил, почему начал. Кажется, после Хлумца. Кажется, после того, как он стоял над матерью в Голодный год и думал, что больше никогда не сможет есть ничего, у чего есть цвет.

За его спиной, у стены трапезной, стояла оконная рама.

Старая, дубовая, почерневшая, с вырванными петлями и с выбитым стеклом. Стрельчатая. В человеческий рост. На раме были следы — тёмные, въевшиеся, которые не отмылись за тридцать семь лет. Он сам вынул её из стены Сеймового зала в ту ночь. Сам привёз сюда, в Мразов, на телеге, под рогожей. Окно в Граде осталось пустым, без рамы, — дыра в стене, через которую в зал заносит снег и дождь. Пусть заносит. А рама стояла здесь, за его спиной, и каждое утро он ел белый хлеб спиной к ней. Чтобы помнить, что она там.

Он доел. Вытер губы. Повернулся к столу, где лежали письма.

* * *

Письма были на тонкой бумаге, скатанные в трубочки, с ниточками, — голубиные. Одиннадцать. Все от брата Бонифаца из Вранова.

Мразек перечитывал их в который раз. Почерк у брата Бонифаца был мелкий, ровный, благочестивый. Письма — короткие. Голубь много не унесёт.

«Метла взошла над Врановом. Ружич стоит под стеной».

«Бастард лорда умер на стене от болта в шею. Лорд сам закрыл ему глаза. Через час бастард встал».

«Бастард кричит на чужом языке. Слово "отставить". Лорд, услышав, побледнел».

«Ест за пятерых. Украл котёл каши. Выпорот. Не кричал».

«Считает, как звездарь. Сбил Ружичеву машину из старой, двадцать лет не стрелявшей. Говорил мастеру цифры».

«Выгнал детей за ворота. Ел печень последнего коня при всех».

«Лорд Ольдржих убит. Бастард взял гарнизон. Ружич ушёл».

«Повесил ключника. Режет ладони гарнизону по-старому. Сто сорок человек».

«Вдова поклялась на Звезде, что лорд признал бастарда. Лгала».

«Божий суд назначен. Бастард против законного».

И последнее, одиннадцатое:

«Иней медлит. Я не стану медлить. Я проверю сам. Бес не перейдёт в того, кто служит Звезде».

Двенадцатого письма не было. Двенадцатый голубь так и не прилетел.

Мразек положил последнее письмо на стол и долго сидел над ним.

Бедный дурак, подумал он. Бедный, благочестивый, ласковый дурак. Двадцать лет просидел во Вранове, вырезал своих птичек, писал раз в год, что всё тихо. А когда стало не тихо — не выдержал. Захотел сам. Решил, что он чист.

Мразек знал, что случилось с братом Бонифацем. Не точно — не знал, как именно. Но знал. Из Гронова неделю назад пришло донесение от кастеляна Хинека: капеллан Вранова бросился из окна часовни. Сам. Не снеся греха.

Окна, подумал Мразек. Всегда окна.

Ольдржих тоже был мёртв. Болт в горло, на воротной башне. Мразек узнал об этом ещё раньше, из письма Бонифаца, и ничего не почувствовал. Потом, ночью, почувствовал — что-то вроде сквозняка. Из двенадцати рук осталось шестеро. Шесть стариков, разбросанных по Короне, по своим замкам, глухих, хромых, забывчивых. Половина из них уже не помнила, зачем они тогда пошли к окну. Помнили только, что пошли.

Он не сердился на Бонифаца. Он вообще давно ни на кого не сердился. Гнев — это цвет. А он ел только белое.

* * *

Были и другие донесения. Не голубиные — с гонцами, с купцами, с монахами, которые ходили от монастыря к монастырю и разносили новости. Мразек получал их отовсюду. Тридцать семь лет он строил эту сеть — тихо, терпеливо, как паук. В каждом графстве у него были глаза. В каждом монастыре. Почти в каждом замке.

Гронов: Божий суд. Бастард победил законного сына, лорда Збынека. Сломал ему плечо. Сломал пальцы на левой руке, один за другим, пока тот не сдался. Кастелян Хинек пишет, что бастард делал это спокойно. Без гнева. Как работу.

Лготка: пан Кунеш хотел сжечь деревню, чтобы мужики выдали бастарда. Бастард пришёл с тридцатью людьми. Поставил телеги в кольцо у