Я стану лордом! - Иннокентий

Граф Ружич медленно отложил вилку.

Дорота стояла в дверях. Вит не смотрел на неё. Он смотрел на Ярека. Ярек смотрел на него снизу вверх, раскрыв рот, и молчал.

Потом мальчишка торопливо раскрыл книжку, вытащил перо и стал что-то писать — прямо стоя, прижимая книжку к груди, ставя кляксы.

— Записываю, — прошептал он. — Чтобы не забыть.

Зал взорвался.

Вит поднял голову и посмотрел на дверь. Дорота стояла там, где стояла. Не двигалась. Смотрела на него. И в лице у неё было что-то, чего он не видел ни разу — ни в часовне, ни в крипте, ни в шатре судьи. Не благодарность. Не прощение. Что-то другое. Как будто она впервые за всё время увидела перед собой не пустое место и не чудовище, а человека, которого не понимает.

Она повернулась и ушла. Ключи звенели тихо.

* * *

Кунеша выкупили через три дня.

Приехал Хинек. Сам, в зелёном с жёлтым, во главе двух десятков гроновских, с четырьмя возами за спиной. Он остановился у моста, спешился и долго стоял, глядя на ворота, на стену, на знамя с вороном, которое теперь висело над воротами рядом с маленьким флажком — роза на серебре.

Вит вышел к нему сам.

Хинек посмотрел на него. Губы у него шевельнулись. Он, видно, хотел сказать «бастард» и не смог. Потом — хотел сказать что-то другое и тоже не смог.

— Пан… — выговорил он наконец, глядя в сторону. — Пан лорд.

— Пан Хинек.

— Его сиятельство граф Гроновский предлагает выкуп за пана Кунеша и четырнадцать рыцарей. Триста мешков ржи. Двести — ячменя. Пятьсот гривен серебром. — Хинек кивнул на возы. — Здесь половина. Вторая — по освобождении.

Триста мешков ржи. Вит быстро посчитал в уме. Две тысячи ртов на зиму. Мало. Но лучше, чем ничего. Гораздо лучше.

— Согласен, — сказал он.

Хинек кивнул, не глядя на него.

Кунеша вывели из нужной башни, где он сидел пять дней вместе со своими рыцарями. Его отмыли — Вит велел, — но навозом от него всё равно тянуло. Медвежьей головы на нём не было: её забрал себе Ота и повесил над кузницей.

Кунеш остановился в воротах и посмотрел на Вита. Долго, тяжело, красными глазами.

— Мужичьё тебя съест, бастард, — сказал он. — Вот увидишь. Сначала они режут ладони. Потом они хотят хлеба. Потом они хотят земли. А потом они приходят к тебе в замок с цепами. Король это знал. Король тоже кормил их. Пока не начал есть.

Он сплюнул и пошёл к возам.

* * *

Ночью замок пил.

Граф Ружич уехал вечером, оставив мэтру Ансельму полбочки карпов и полфунта перца. Гарнизон гулял на остатках. Во дворе горели костры, кто-то пел, кто-то плясал, Ота колотил молотом в наковальню вместо барабана. Наёмники Отто пили у себя под стеной и пели свои песни, гортанные и громкие, и иногда обе песни сталкивались над рвом и путались.

Вит стоял на северной стене. Один. Пить не мог: это тело с двух кружек пьянело, а он хотел ясную голову.

Шаги на лестнице. Лёгкие, быстрые. Хруст яблока.

Ленка села на зубец рядом. Близко. Ближе, чем обычно.

— Лорд Вранский, — сказала она. — Ну как ощущения?

— Устал.

— Ты всегда устал. — Она болтала ногой. — Знаешь, что ты сделал с Яреком? Ты дядю убил. Он думал, что ты его человек. А ты при всех назвал наследником мальчишку от гроновской жены. Значит, Вранов после тебя — не Ружице. Дядя это понял. Он всю дорогу будет думать, зачем ты это сделал.

— А зачем я это сделал?

— Не знаю. — Ленка посмотрела на него. — Это меня и пугает. Я обычно знаю.

Она помолчала.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила она. — Лорд.

— Кормить.

— Кого?

— Всех. — Вит смотрел на долину внизу, тёмную, без единого огня. — Две тысячи сто семнадцать человек. Поля сожжены. Коров угнали. Зерна — триста мешков от Гронова и что осталось от Ружича. До весны не хватит.

— Не хватит, — согласилась Ленка. — Зимой твои кметы начнут умирать. Сначала старики. Потом дети.

— Знаю.

Она смотрела на него. В темноте её лицо было неразличимо — только блеск глаз, только зубы, когда она откусывала яблоко.

Потом она наклонилась к нему. Медленно. Так медленно, что он успел бы отодвинуться, если бы захотел.

Он не отодвинулся.

Губы у неё были холодные и пахли яблоком.

Длилось это секунду. Может, две. Потом Вит отстранился.

— Тебе двадцать два, — сказал он.

Ленка смотрела на него. Не обиженно. С любопытством.

— А тебе? — спросила она.

Вит помолчал.

— Больше, чем кажется.

Ленка засмеялась. Тихо, по-лошадиному, в темноте.

— Мне тоже, — сказала она.

И спрыгнула с зубца, и пошла к лестнице, хрустя яблоком. На верхней ступеньке она обернулась, хотела, кажется, что-то сказать, — и не сказала. Ушла.

Вит стоял и смотрел ей вслед. Мне тоже, повторил он про себя. Что она имела в виду? Что чувствует себя старше? Что прочла все хроники при старом короле? Он не знал. Он думал о другом: о том, что губы пахли яблоком и что он не хотел отстраняться.

На лестнице, ниже, в темноте, кто-то стоял.

Он не видел кто. Не было точки на карте. Но в отсвете костров со двора мелькнули волосы — рыжие, растрёпанные. И пропали. Шаги, тяжёлые, быстрые, вниз по лестнице.

Вит закрыл глаза.

* * *

Он лёг под утро. В свою каморку под лестницей — он так и не переехал в покои Ольдржиха, не захотел. Лёг на тюфяк и долго смотрел в темноту, на ступени над головой.

Карта всё ещё висела в углу зрения. Он не мог её закрыть. Долина, деревни, туман людей, тёплый, неравномерный. Две тысячи сто семнадцать.

Он почти уснул, когда всплыло.

[Подданный погиб.]

[Лготка.]

[Опыт: +4.]

Вит открыл глаза.

Он смотрел на строчку и не понимал. Лготка. Кто-то в Лготке погиб. Сейчас, ночью. Кто? Он вспомнил погост, телеги, баб с детьми, вынесенных из дыма. Старуху — обгоревшую, с чёрными руками, которую несли на двери, сорванной с петель. Агата сказала тогда: не жилица. Видно, не жилица.

Опыт: плюс четыре.

Он лежал и смотрел на это «плюс четыре». На цифру. На знак «плюс».

Через час, когда за дверью каморки уже посерело, всплыло снова.

[Подданный погиб.]

[Кршемен.]

[Опыт: +1.]

Кршемен. Полусожжённая деревня, где старик с изрезанным лицом брал горсть ржи и смотрел на неё, как на золото. Кто? Вит не знал. Он посмотрел на карту — на