Я стану лордом! - Иннокентий
За ним — ещё один. И ещё.
Погост опускался на колени волной — от телеги, где стоял Вит, к церкви, к огородам, к выгону. Бабы с детьми. Мужики с цепами. Подростки, старики. Сотни.
— Пан Вит, — сказал старик снизу. — Пан Вит. Мы видели. Мы видели, как ваши-то режут ладони. Твои-то. Крест-накрест. — Он поднял свою руку — грубую, корявую, в мозолях, в земле. — Мы тоже хотим. По-старому.
Вит смотрел на него.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.
— Не понимаю, — честно сказал старик. — А хочу.
Он достал из-за пояса нож — маленький, деревенский, каким режут хлеб, — и полоснул себя по ладони.
И протянул руку.
* * *
Это длилось до темноты.
Они подходили по одному. Мужики, бабы, подростки. Кто-то резал глубоко, кто-то — едва царапал. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то крестился кругом с точкой. Вит стоял у телеги и прижимал к их ладоням свою, и ладонь у него была уже вся в крови — своей и чужой, — и он перестал считать, и Система считала за него, и строчки бежали одна за другой:
[Присяга принята.]
[Присяга принята.]
[Присяга принята.]
[Отряд: 211.]
[Отряд: 340.]
[Отряд: 478.]
[Отряд: 563.]
[Нагрузка на Карту: критическая.]
Голова у него раскалывалась. Бледный квадрат в углу зрения горел, как пожар: сотни точек, сотни крошечных огоньков, по всему погосту, по всей долине, мельтешащих, дрожащих. Он закрыл глаза. Отключил всех, кроме своих тридцати. Стало легче.
[Фильтр: включён.]
Последней подошла девочка лет восьми, грязная, в сожжённом платке, с порезанной ладонью. Сама порезала, неумело, и кровь текла по запястью. Она протянула руку, и Вит прижал к ней свою, и девочка смотрела на него снизу вверх круглыми глазами и не плакала.
[Присяга принята.]
Потом подошла её мать и увела.
* * *
Кунеш сидел у ограды погоста, в грязи, весь в навозе, связанный, без шлема. Шлем с медвежьей головой лежал рядом, и какой-то мальчишка из деревни уже примерялся оторвать у медведя стеклянный глаз.
Кунеш смотрел на погост. На кметов с порезанными ладонями. На Вита у телеги.
И вдруг засмеялся.
Смех был хриплый, злой, сквозь зубы. Он смеялся, и навоз на его усах трясся.
— Мужичьём, — сказал он. — Ты победил мужичьём, бастард.
Вит подошёл к нему. Встал над ним.
— Победил.
— А знаешь, — Кунеш поднял на него красные, налитые кровью глаза, — знаешь, чем это кончается? Мне дед рассказывал. Последний, кто воевал мужичьём, кто ставил мужиков с цепами против панов, кто резал им ладони по-старому… — Он снова засмеялся, и смех оборвался кашлем. — Последний, кто воевал мужичьём, бастард, вылетел из окна.
Глава 18
Граф Ружич приехал через пять дней, в карете.
Карета была огромная, на шести колёсах, обитая красной кожей, с розами на дверцах, и тащили её восемь лошадей. Она еле прошла по дороге от долины: в двух местах её пришлось подталкивать, и в одном — вытаскивать из промоины всем конвоем. Конвоя было полсотни, в серебряно-красном. Впереди ехал герольд, позади — повозка с поклажей и ещё одна, закрытая, с какими-то бочонками.
Когда карета встала у моста, из неё долго никто не выходил. Потом дверца открылась, и двое слуг подставили к ней лесенку — широкую, с перилами. И граф начал выходить.
Это заняло время.
— Носилки на войне — неприлично, — объяснил граф, отдуваясь, когда наконец ступил на мост. — А карета — это не носилки. Это дом на колёсах. Дом на войне — прилично. Здравствуй, Вит из Вранова. Ты похудел. Ты знаешь, что ты похудел? А где мой Ансельм?
Мэтр Ансельм, который стоял в воротах в чистом фартуке, всхлипнул и поклонился.
— Ансельм! — Граф раскинул руки. — Друг мой! Я привёз тебе карпов. Живых. В бочках. И трюфелей. И ту тминную водку, которую ты любишь класть в соус. И перец, Ансельм, настоящий, из Лиги, — полфунта!
Мэтр Ансельм заплакал в открытую.
* * *
За пять дней до этого Вит вернулся из Лготки с пятнадцатью пленными, с десятком отбитых коров и с ощущением, что внутри у него что-то сдвинулось и встало на новое место. Он не мог понять, что именно.
Во Вранове уже знали. Слух пришёл раньше него — с кметами, которые бежали из Лготки и соседних деревень во все стороны и рассказывали. Про телеги. Про цепы. Про пана Кунеша в свинарнике, с медвежьей головой набок. Про то, как пан Вит стоял на телеге и кричал «берите вилы», и как сотни людей резали себе ладони на погосте. Слух обрастал подробностями, как снежный ком, и к тому времени, когда Вит въехал в ворота, Кунеш, по слухам, свалился уже не в свинарник, а в выгребную яму, и вытаскивали его не баграми, а за ноги, и было у него не пятьдесят восемь рыцарей, а триста.
Гарнизон встретил его рёвом. Ржига ехал рядом и ухмылялся под нашлёпкой.
Ленка стояла на стене над воротами. С яблоком.
— Мужичьём, значит, — сказала она, когда он поднялся к ней.
— Мужичьём.
— Кунеш уже кричит, что ты как он. Как король. Что король тоже резал ладони мужикам.
— Знаю. Он мне сказал.
Ленка откусила яблоко и посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты понимаешь, что это значит? Здесь, в Короне?
— Объясни.
— Потом, — сказала она. — Сначала дядя. Я ему написала. Он едет.
Агата снова зашила ему бедро. Молча, морщась, ругая себя за кривую иглу. Потом вымыла руки и долго смотрела на него.
— Сколько их? — спросила она.
— Кого?
— Которые порезались.
— Пятьсот шестьдесят три.
Агата медленно вытерла руки фартуком.
— Королю так клялись, — сказала она. — Не пятьсот. Тысячи. Все. Весь край.
— Я не король.
— Знаю, — сказала Агата. — Пока.
* * *
Церемония была в зале, вечером, при факелах.
Вит не хотел церемонии. Он сказал это Ленке, и Ленка посмотрела на него как на дурака. «Если без церемонии, — сказала она, — то через месяц все скажут, что церемонии не было. А если с церемонией — то её видели двести человек, и через месяц двести человек будут рассказывать, как всё было. Тебе что нужно?» Вит понял.
Зал был полон. Гарнизон — все, кто не на стенах. Старосты девяти деревень домена — в чистых рубахах, с замотанными ладонями, стоящие у стены плотной кучкой и боящиеся пошевелиться. Пан Радек. Агата — у двери. Дорота с Яреком — у помоста, на своих местах, по левую руку от высокого стола, где раньше сидел Ольдржих. Ленка — справа, с яблоком, которое она, к