Я стану лордом! - Иннокентий
Луг молчал. Весь. Гроновские, наёмники, кметы, стена Вранова. Брандейс за своим столом. Дорота. Тишина была такая, что Вит слышал, как капает кровь из его бедра на землю.
До сдачи или до смерти. Закон не оставлял третьего.
Вит посмотрел на свою левую руку. Ту, что держала щит. Пальцы на ней — два сустава толще, чем надо, мизинец не разгибается до конца. Пальцы ныли. Сейчас — особенно. Ныли так, как ныли каждый раз, когда Збынек был рядом.
Он отбросил щит.
Взял Збынека за левую руку. За щитовую. Стянул с неё перчатку — медленно, палец за пальцем. Рука у Збынека была белая, холёная, с перстнем на безымянном.
Взял указательный палец.
— Скажи «сдаюсь», — сказал Вит.
Збынек смотрел на него. Сквозь грязь, сквозь слёзы. Не понимал. А потом понял. Вит видел, как он понял. Как вспомнил — подвал под конюшней, сбрую, дёготь. Скажи «я бастард».
— Нет, — прошептал Збынек.
Вит отогнул палец назад.
Хруст.
Збынек закричал. Не так, как от плеча. Тоньше. По-детски.
Вит взял средний.
— Скажи «сдаюсь».
— Н-не…
Хруст.
Где-то за оградой, у стола судьи, вскрикнула женщина. Дорота. Вит не посмотрел.
Он взял безымянный. С перстнем.
— Скажи.
Збынек плакал. Лицо у него было мокрое, красивое, искажённое, детское. Он смотрел на Вита и плакал, и губы у него шевелились, и Вит ждал.
— Сдаюсь, — выдохнул Збынек. — Сдаюсь. Сдаюсь! Сдаюсь!
Вит отпустил его руку.
[Задача выполнена: Божий суд.]
[Опыт: +150.]
[Уровень 11.]
[Доступно очков: 2.]
Он сидел на коленях в грязи рядом с братом и смотрел на свою левую руку. Пальцы перестали ныть.
Совсем. Впервые с того дня, как он очнулся на стене. Они лежали на его колене — два сустава толще, чем надо, мизинец не до конца, — и не болели.
Он вдруг понял, что сейчас заплачет. Не он — тело. Тело писаря, которое девятнадцать лет носило в себе этот подвал. Он сжал зубы и не позволил. Не здесь. Не при всех.
* * *
— Звезда сказала, — проскрипел Брандейс.
Он поднялся из-за стола и стоял, сгорбившись, опираясь на стол обеими руками. Табакерка лежала перед ним открытая. Он не нюхал.
— Сдался законный сын, — сказал он на весь луг. — Значит, право крови уступило праву стены. Звезда признаёт Вита сыном лорда Ольдржиха Вранского и защитником стены Вранова.
Он помолчал.
— Утвердить его лордом — дело сюзерена. Не моё. Я сказал то, что сказала Звезда.
Гроновские молчали. Наёмники молчали. А потом, с южной стороны, где стояли кметы, кто-то закричал. Старик с изрезанным морщинами лицом поднял вилы над головой и закричал — хрипло, бессловесно, — и за ним закричали остальные. Сто глоток. И стена Вранова ответила — сто тридцать девять глоток, рёв, грохот, кто-то колотил мечом в щит, кто-то свистел, Ржига орал что-то, срывая голос.
Отто Чеснок сидел на своей бочке и смеялся, стирая что-то в табличке. Потом крикнул через ограду, перекрывая шум:
— Бастард! Я на тебя ставил! Один! Против всех моих! Три к одному! — Он хлопнул себя по колену. — Теперь они мне должны! Все!
Кунеш не кричал.
Он стоял у ограды, красный, с выпученными глазами, и смотрел на Вита. Потом — на Брандейса. Потом шагнул к столу и ударил по нему кулаком в латной перчатке. Табакерка подпрыгнула и упала.
— Колдовство! — заорал Кунеш. — Это колдовство! Вы видели? Вы все видели! Он еле стоял! Он упал! А потом встал и двигался, как бес! Как бес! Это не бой! Это не суд!
Брандейс медленно наклонился, поднял табакерку. Посмотрел, сколько табаку просыпалось. Вздохнул.
— Пан Кунеш, — сказал он. — Звезда сказала.
— Звезда! — Кунеш плюнул. — Плевал я на вашу Звезду! Я не признаю! Его сиятельство не признает!
На земле у ограды Збынек, которого двое гроновских оруженосцев пытались поднять, вдруг засмеялся.
Смех был страшный — мокрый, хриплый, сквозь боль, сквозь слёзы. Он висел на руках у оруженосцев, с вывернутым плечом, с переломанными пальцами, и смеялся.
— Это не мой брат, — сказал он громко. Сквозь смех. — Вы слышите? Это не мой брат! Мой брат был тряпкой! Тряпкой! Заикой! Он плакал, когда я… — Смех оборвался кашлем. — Это не он. Я не знаю, кто это. Это не он.
Он сказал правду. Единственный за всё утро. И никто ему не поверил.
Почти никто.
Вит поднял голову и встретился глазами с Агатой. Агата стояла у ограды, с трубкой, и смотрела на него. И с Доротой — Дорота стояла у стола судьи и смотрела на сына, которого держали под руки, а потом медленно повернула голову и посмотрела на Вита.
Дорота подошла к Збынеку. Опустилась на колени в грязь рядом с ним. Протянула руку — к его левой, искалеченной.
Збынек отдёрнул руку. Вскрикнул от боли — и всё равно отдёрнул.
— Не трогай меня, — сказал он матери. Тихо, страшно. — Ты поклялась за него. На Звезде. Не трогай.
Дорота застыла с протянутой рукой. Потом медленно опустила её.
* * *
Гроновские уходили к полудню.
Не к себе — Вит видел это со стены. Они свернули лагерь, но пошли не на восток, к Хлумецкому мосту, по старой дороге, а на юг, вниз, в долину. К деревням.
Брандейс уехал отдельно, на своём муле, с писарем и двумя стражниками. Перед отъездом он подъехал к воротам и крикнул наверх, Виту, своим скрипучим голосом:
— Бастард! Я записал, как было. Звезда сказала. Но Кунеш едет жечь твою землю, пока твои кметы сами не принесут ему твою голову. Он так сказал. Я записал и это.
Он чихнул и уехал.
Збынека увезли на телеге. Вит видел, как Дорота стояла на стене и смотрела, как телега уходит по дороге вниз. Стояла, пока телега не скрылась. Потом ушла. Ключи звенели долго.
Агата перевязала ему бедро. Молча. Рана была неглубокая, но длинная, и Агата шила её кривой иглой, вощёной ниткой, а он сидел на сундучке в каморке и смотрел на свою левую руку.
— Не болят? — спросила Агата, не поднимая головы от шва.
— Нет.
— И не будут, — сказала Агата. — Это не твои. Это его. Он их тебе отдал.
Вит не стал спрашивать, что она имеет в виду. Он понял.
* * *
Ночью он долго не мог уснуть. Лежал на тюфяке, смотрел в темноту, слушал, как наверху по лестнице ходит часовой.
[Доступно