Я стану лордом! - Иннокентий

[Состояние: ослаблен. Выносливость: -4 (временно).]

Агата не видела строчки. Но видела, как он на что-то смотрит — в пустоту, чуть левее её головы, — и как у него сжимаются губы.

— Позови Ржигу, — сказал он.

* * *

Капеллана взяли в часовне.

Он стоял на коленях у алтаря, перед каменным кругом с точкой, и молился вполголоса. Когда дверь открылась и вошёл Ржига — с топором, в кольчуге, с лицом, на котором нашлёпка висела криво, — капеллан не обернулся. Когда за Ржигой вошёл Вит — бледный, мокрый от пота, держась за косяк, — капеллан обернулся.

Агата видела его лицо. Она вошла последней и встала у двери.

Лицо у капеллана не испугалось. Оно удивилось. А потом стало радостным — тихой, светлой, почти детской радостью, как у ребёнка, который увидел чудо.

— Живой, — сказал Бонифац. — Звезда моя. Живой. Я так и думал. Я так и знал.

— Знал? — переспросил Вит.

— Знал, сын мой. — Капеллан поднялся с колен. Он был спокоен, совсем спокоен, и улыбался. — Бес не умирает от корня. Я хотел проверить. Я проверил. Теперь я знаю наверняка.

Ржига шагнул вперёд и взял его за ворот. Капеллан не сопротивлялся.

— Кто? — спросил Вит.

— Что «кто», сын мой?

— Кому ты пишешь. Голубем.

Капеллан посмотрел на него с ласковым удивлением, как смотрят на ребёнка, который спросил очевидное.

— Ему, — сказал он. — Инею. Кому же ещё.

Агата закрыла глаза.

Она знала это слово. Знала давно, с монастыря. Сёстры говорили о нём шёпотом, в кельях, по ночам. О белых повязках. О братстве окна. О человеке в белом, который шепчет, потому что у него нет голоса, и которого боятся даже аббатисы. Агата никогда не видела его. Никогда не хотела видеть.

— Метла пришла, — говорил капеллан, светло и спокойно, будто читал проповедь. — Метла пришла — и ты встал из мёртвых. Я видел, как тебя несли со стены. Мёртвого. Пан Ольдржих сам закрыл тебе глаза. А через час ты кричал на стене. — Он покачал головой с восхищением. — Я написал ему в первую же неделю. Голубь. Я кормил его своим хлебом, сын мой, всю осаду. Отрывал от себя. Чтобы долетел.

— И что Иней?

— Иней знает. — Капеллан улыбнулся. — Иней всё знает. Иней придёт. Не сразу. Он никогда не торопится. Но он придёт, и тогда…

— Он велел тебе меня отравить?

Улыбка у капеллана дрогнула. Чуть-чуть.

— Нет, — сказал он. — Нет. Он велел ждать. Он велел смотреть и писать. Он хочет тебя живым. Они все хотят тебя живым. Глупцы. — Голос у капеллана вдруг стал жёстким, торопливым. — Они боятся. Они думают, что если убить беса — бес перейдёт в того, кто убил. Они старые и трусливые. Они тридцать семь лет боятся. А я — нет. Я — не боюсь. Я чист. Я служитель Звезды. В меня бес не перейдёт. Я так решил. Я проверил.

Он посмотрел на Вита — с той же ласковой, светлой, страшной улыбкой.

— Не вышло, — сказал он. — Значит, Звезда не хотела. Значит, ещё не время. Ничего, сын мой. Иней придёт.

Вит долго смотрел на него. Потом повернулся к Ржиге.

— Наверх, — сказал он. — В башенку.

Ржига не понял. Агата поняла.

— Вит, — сказала она.

Он не обернулся.

* * *

Агата не пошла наверх. Она вышла из часовни во двор и встала под башенкой, у стены, где мокрая трава. Дождь кончился. Небо было белое, низкое.

Она стояла и смотрела вверх, на узкое окно башенки, из которого сигналила Бара, из которого вылетел серый голубь.

Она знала, что будет. Знала с той минуты, как он сказал «в башенку». Она не стала его останавливать. Не потому, что не могла. Потому что не хотела.

В окне мелькнула тень. Потом — ряса.

Капеллан падал молча. Не кричал. Агата так и не узнала, почему — может, Ржига зажал ему рот, а может, он сам не захотел. Чёрная ряса раскрылась на мгновение, как крылья, и тут же сложилась. Глухой удар о камень у подножия башни. Хруст.

Потом тишина.

Агата стояла и смотрела на то, что лежало на камнях. Капеллан лежал на боку, лицом к стене, и из рукава у него выкатилась деревянная птичка — недоструганная, с одним крылом. Покатилась по камню и легла у самых ног Агаты.

Она подняла её. Повертела в пальцах. Положила в карман фартука.

Из окна башенки высунулся Вит. Посмотрел вниз — на тело, на неё. Лицо у него было бледное, мокрое, спокойное.

Агата посмотрела на него снизу и ничего не сказала.

Через час по замку уже шёл слух: капеллан Бонифац, не снеся греха, — какого греха, никто толком не знал, но все решили, что каялся за ключника, которому был духовником, — сам бросился из окна часовни. Бабы крестились кругом с точкой. Мужики качали головами. Хоронить его в крипте не стали: самоубийц под Звездой не хоронят. Закопали у южной стены, за ямами, без молитвы.

У вас тут любят окна, сказал Вит Ржиге, когда спускался из башенки. Агата это слышала. Ржига, говорили потом, не понял.

* * *

Вечером Агата принесла ему еды.

Похлёбку, которую сварил мэтр Ансельм, с мясом, густую, и хлеб. Она поставила миску на сундучок у тюфяка и села на пол. Как в первую ночь.

Он ел. Медленно, через силу, потому что тело ещё было слабым. Сначала хлеб. Потом всё остальное.

Агата смотрела, как он ест, и молчала.

— Ты видела, — сказал он, не поднимая головы.

— Видела.

— И ничего не скажешь?

Агата достала из кармана деревянную птичку. Покрутила. Поставила на сундучок рядом с миской.

— Он кормил своим хлебом голубя, — сказала она. — Всю осаду. Когда дети в нижнем дворе ели конские кости. Отрывал от себя. Чтобы голубь долетел до Инея.

Вит перестал есть.

— Я двадцать лет лечу людей, Вит. — Агата смотрела на птичку. — Я видела, как умирают от горячки, от поноса, от болта в шее. Я никогда никого не убивала. Никогда. Ни разу. — Она помолчала. — А сегодня я стояла под башней и ждала. И не остановила. И не жалею.

Он ничего не ответил. Она и не ждала ответа.

— Ешь, — сказала она. — Остынет.

Он доел. Она забрала пустую миску и пошла к двери. У двери остановилась.

— Ты звал кого-то, — сказала она, не оборачиваясь. — Ночью. Когда я тебя вытаскивала. Димку какого-то.

Тишина.

— Сына, — сказал он наконец.

— Он живой?

— Живой. Там.

— А ты здесь.

— А я здесь.

Агата кивнула в темноту.

— Значит, мы с тобой одинаковые, — сказала