Я стану лордом! - Иннокентий

Вит обошёл его и пошёл по мосту к воротам.

* * *

Днём он взял меч.

Меч нашёлся в оружейной — простой, прямой, без украшений, с потёртой кожей на рукояти. Щит — круглый, деревянный, обтянутый кожей, с железным умбоном. Вит вышел с ними во двор, к колодцу, и встал напротив Ржиги.

Ржига держал свой топор и смотрел на него скептически.

— Ты меч-то держать умеешь?

— Сейчас узнаем.

Узнали быстро.

Сила у него была — тринадцать, больше, чем у любого ополченца во дворе. Ловкость — тринадцать. Он поднял меч, и меч оказался лёгким. Он махнул — и меч свистнул. А дальше всё пошло не так.

Ржига шагнул вперёд и ударил — не сильно, вполсилы, топорищем. Вит закрылся щитом. Закрылся правильно, по месту — Анализ подсказал, куда пойдёт удар, ещё до удара. Но закрылся не так: щит встал плашмя, удар пришёлся в край, щит вывернуло у него из руки, а топорище, скользнув, ткнулось ему в рёбра.

— Помер, — сказал Ржига.

Второй раз Вит закрылся лучше. Но ударил в ответ так, что меч ушёл в пустоту, а он сам провалился вперёд, и Ржига, не торопясь, шлёпнул его по затылку ладонью.

— Помер.

Третий раз. Четвёртый.

Вит понял. Понял на пятом разе, сидя на земле у колодца, тяжело дыша, с мечом поперёк колен. Система показывала ему всё: куда Ржига ударит, где у Ржиги открыто, где у него старая рана. Сила давала руке скорость, Ловкость давала ногам точность. А чего делать с мечом и щитом — не давала ни та, ни другая. Он знал, куда бить, и не знал как. Он видел, откуда идёт удар, и не умел встретить его так, чтобы щит не вывернуло. Писарь Вит никогда в жизни не держал меча. А майор Шатилов держал автомат, лопату и, на худой конец, штык-нож.

Сила без умения — просто сила, подумал он. Система не учит. Учиться придётся самому. За три дня.

С галереи донёсся смех. Ружена сидела на перилах, свесив ноги, с «Тёткой» на коленях.

— Левый! — крикнула она. — Ты его не мечом, ты его стихами! Он от стихов сам помрёт!

Двор засмеялся.

Вит встал.

— Ещё, — сказал он Ржиге.

— Ещё, — согласился Ржига. — Только теперь слушай. Щит не держи, как поднос. Щит держи, как дверь, которую выбивают. Вот так. Под углом. Чтобы скользило, а не било.

Они бились до темноты. Вит умирал ещё раз двадцать. К вечеру — раз в пять ударов, а не в каждом. Руки гудели, спина гудела, правое плечо было в синяках от топорища. Но щит больше не выворачивало.

Ржига вытер пот под нашлёпкой и посмотрел на него без улыбки.

— За три дня, Левый, мечником не станешь, — сказал он. — Станешь — ну, тем, кого сразу не убьют. Дальше — как Звезда даст.

— Хватит и этого, — сказал Вит.

Он не был в этом уверен.

* * *

Вечером в каморку под лестницей пришли трое, один за другим.

Первым — Ржига. Сел на сундучок, долго молчал.

— Он хорош, Левый, — сказал Ржига наконец. — Збынек. Я его учил. С шести лет. Он хорош. Красиво бьётся, быстро. Широко. На турнирах любят, когда широко. Третий год в Гронове первый.

— Слабое место?

Ржига подумал.

— Правое плечо. Он его выбил на турнире, позапрошлым летом. Вправили, но не до конца. Когда устаёт — правую руку чуть роняет. Щит у него в левой, а правую, с мечом, роняет. — Он помолчал. — Только он не устаёт. Он молодой.

— Я тоже, — сказал Вит.

Ржига посмотрел на него, на его тощие руки, на повязку на шее, которую он так и не снял, хотя рана давно затянулась.

— Ну да, — сказал он. — Ну да.

Вторым пришёл Отто. Втиснулся в дверь боком, огромный, лысый, пахнущий чесноком, сел на пол, потому что больше было некуда.

— Мои ребята, — сказал он, — могут сделать так, чтобы этот красавчик на поле не вышел. За отдельную плату. Подпруга, например. Или живот. Или ночью кто-нибудь споткнётся у его палатки и уронит на него бочку.

— Нет.

— Подумай.

— Нет, Отто.

Отто пожал плечами.

— Как знаешь. Я предложил. Ты отказался. Я записал. — Он вылез обратно в дверь. — Если что, бастард, — ставка у моих ребят три к одному. Против тебя.

Третьей пришла Ленка. Не вошла — встала в дверях, прислонившись к косяку, с яблоком.

— Есть способы, — сказала она без предисловий, — чтобы он не вышел на поле. Тихие. Никто не узнает.

— Отто уже предлагал.

— Отто предлагал бочку. Я предлагаю другое. — Она откусила яблоко. — У меня в сундуке не только яблоки.

Вит смотрел на неё. Она смотрела на него — спокойно, без улыбки. Не шутила.

Он подумал. Не долго — секунды три. Подумал о том, что Збынек ломал пальцы девятилетнему мальчику. Что Збынек утопил щенка. Что Збынек через три дня, если сможет, сломает ему руку и посадит в подвал. Подумал о том, как просто было бы не выйти на поле — против трупа.

И о том, что тогда Звезда ничего не скажет. Что двор, который вчера резал ладони, будет шептаться: брат умер накануне суда, как удобно. Что Кунеш закричит про яд, и Брандейс поверит. И право стены, которое Ленка так красиво разложила в шатре, превратится в труп брата под бочкой.

— Нет, — сказал он.

Ленка пожала плечами.

— Ну, нет так нет. — Она повернулась уходить. Обернулась. — Ты знаешь, что ты странный? Ты не боишься убивать. Я видела, что ты сделал в нижнем дворе, — там до сих пор известь на камнях. А тут — не хочешь. Почему?

— Потому что тут нужно, чтобы все видели.

Ленка подумала.

— Это не честь, — сказала она. — Это расчёт.

— Расчёт, — согласился Вит.

Она засмеялась, тихо, по-лошадиному, и ушла.

* * *

Капеллан пришёл поздно, когда в замке уже гасили огни.

Он постучал в косяк каморки и, не дожидаясь ответа, просунул внутрь круглое ласковое лицо. В руках у него был кувшин — глиняный, с отбитым краем, — и деревянная кружка.

— Сын мой, — сказал он. — Не спишь? Хорошо. Пан Брандейс прислал тебе вина. В знак уважения. Он сказал, что давно не встречал никого, кто бы так чтил старый закон. Пусть даже устами Ружичевой девицы.

Вит сел. Ярек, который засиделся у него со своей книжкой и задремал на сундучке, встрепенулся и протёр глаза.

— Судья? — спросил Вит.

— Судья, судья. Старик любит законников. — Бонифац налил в кружку тёмного, густого, пахнущего чем-то пряным. Протянул. — Выпей, сын мой. Тебе нужно спать. Через