Я стану лордом! - Иннокентий

Она смотрела на щепоть и думала. Долго, хотя времени у неё не было. О том, что это чужой. Что её мальчик умер на стене, у неё на руках, с болтом в шее, а этот пришёл и надел его лицо, его руки, его имя. Что этот чужой выгонял детей за ворота и ел печень на глазах у всего двора. Что этот чужой, когда бредил в первую ночь, звал на чужом языке какого-то Димку.

Она думала о том, что этот чужой ест, как её мальчик. Сначала хлеб, потом всё остальное. Её мальчик всегда сначала съедал хлеб. Она его за это ругала, а он не мог объяснить почему. А этот — тоже. Сначала хлеб.

И ещё о том, что он заправил ей прядь за ухо. Тогда, в первую ночь, когда она держала нож у его горла.

Агата растёрла щепоть между ладонями.

* * *

Это было больно. Это всегда было больно — двадцать лет назад, в монастыре под Липой, когда её учили, и одиннадцать лет назад, и сейчас. Небесь горела. Не огнём — светом. Ладони у Агаты засветились изнутри, сквозь кожу, как фонарь сквозь промасленную бумагу, и стало видно все косточки, все жилки, и в каждой жилке бежал белый холодный огонь.

Она положила ладони ему на грудь. На сердце. Потом — на живот.

И стала звать.

Так это называлось в монастыре — звать. Сестра Бланка, которая учила её, говорила: небесь — это крошка Ока, а Око видит всё живое, и живое в человеке слышит, когда его зовут. Ты не лечишь, говорила сестра Бланка. Ты зовёшь. Ты говоришь крови: беги. Ты говоришь сердцу: бейся. Ты говоришь яду: уходи. А что они сделают — это не твоё дело. Твоё дело — звать.

Агата звала.

Под её ладонями было холодно. Сердце билось редко-редко, тяжело, как колокол на похоронах. Она звала его. Она звала кровь. Она звала то горькое, едкое, земляное, что сидело у него в животе, в жилах, в печени, — звала наружу, вон, прочь.

Свет в её ладонях стал ярче. Жар пошёл вверх, по рукам, в плечи, в грудь. Агата чувствовала, как горит изнутри. Пот залил глаза. Она не убирала рук.

Он застонал. Выгнулся. И заговорил.

Не по-здешнему. На том языке, на котором говорил в первую ночь. Агата не понимала ни слова. Только одно слово повторялось, раз за разом, жалобно, хрипло, с такой тоской, что у неё сжалось горло.

— Димка. Димка. Димка, возьми трубку. Димка…

Он кого-то звал. Так же, как она сейчас звала его кровь.

Чей-то отец, подумала Агата. Он чей-то отец. Где-то там, откуда он пришёл, у него есть сын, и сын не берёт… что не берёт? Неважно. Сын не слышит. А он зовёт.

И это было хуже всего. Потому что до этой минуты ей было бы, наверное, почти всё равно, умрёт он или нет. Чужой. Подменыш. А теперь ей стало его жалко.

Свет в её ладонях вспыхнул в последний раз — так ярко, что тени на стенах стали чёрными, — и погас.

Под ладонями было тепло.

Сердце билось. Не редко, как колокол, а часто, сильно, как у бегуна. Он дышал. Пот на нём был уже не холодный, а горячий, и от пота пахло горечью — яд выходил через кожу, вонючим липким потом, пропитывая рубаху, тюфяк, всё.

Агата убрала руки и посмотрела на ладони.

На ладонях были новые звёздочки. Белые, свежие, вздувшиеся пузырями. Пять. Нет, шесть. Она насчитала шесть новых, среди старых. Ладони горели.

Пустой башмачок лежал на полу рядом с тюфяком.

* * *

Под утро, когда он уже дышал ровно, Агата вспомнила про Дороту.

Позавчера ночью, перед клятвой в часовне, она сама пришла к ней. Впервые за двадцать лет. Постучала в дверь комнаты с камином и с деревянной лошадкой на подоконнике, и Дорота открыла, в рубахе, со свечой, и долго смотрела на неё, не пуская.

«Ты будешь клясться за него», — сказала Агата. Не спросила.

«Буду».

«Ты будешь лгать на Звезде».

Дорота молчала.

«Тогда хоть скажи там одну правду, — сказала Агата. — Он сказал Виту, перед смертью: не отдал бы. Никому. Это правда. Ольдржих это сказал. Я не знаю, что он имел в виду. Но он это сказал».

Дорота смотрела на неё. Две женщины, жена и та, другая, в дверях, ночью, со свечой. Двадцать лет они не сказали друг другу ни слова.

«Зачем ты мне это говоришь?» — спросила Дорота.

«Чтобы ты лгала не вся, — сказала Агата. — Хоть на одно слово меньше. Звезда, может, зачтёт».

Дорота закрыла дверь. Ничего не ответила. А утром, в часовне, сказала у алтаря: «и сказал, что не отдал бы его никому». Агата стояла у стены и курила, и не смотрела ни на кого.

Теперь, сидя на полу у тюфяка с обожжёнными ладонями, она думала: знала ли Дорота про вино? Знала ли про попа? Нет, решила Агата. Не знала. Дорота — змея, но змея прямая: кусает сама, в открытую, или не кусает. Яд в вине через чужие руки — это не её.

Хотя кто её знает. Двадцать лет — а Агата так и не поняла, что у этой женщины в голове.

* * *

Он проснулся к полудню. Агата сидела рядом на полу, привалившись спиной к стене, и курила. Трубка у неё была новая — наёмничья, вырезанная из какого-то чёрного корня, выменянная у Отто на две пригоршни сушёных трав. Табак был наёмничий тоже, злой, крепкий, от него першило в горле.

Он открыл глаза и долго смотрел в потолок, в ступени лестницы над каморкой. Потом повернул голову.

— Агата, — сказал он хрипло.

— Лежи.

— Что было?

— Вороний глаз. Корень на вине. Ещё бы час — и не проснулся.

Он помолчал. Посмотрел на её руки. Она не стала их прятать.

— Это… ты?

— Я.

— Чем?

Агата кивнула на пустой башмачок у тюфяка.

Он долго смотрел на башмачок. Потом — на неё. Он не спросил, чей это башмачок. Он понял. Агата видела по лицу, что понял.

— Последний? — спросил он.

— Последний.

Он ничего не сказал. Агата была ему за это благодарна. Если бы он сказал «спасибо», она бы, наверное, его ударила.

— Где поп? — спросил он вместо этого.

— У себя. В часовне. Молится. — Агата затянулась. — Он не знает, что ты живой. Мальчишка никому не сказал. Я велела.

Он сел. Медленно, держась