Я стану лордом! - Иннокентий

Вит взял кружку. Посмотрел на вино. Тёмное, тяжёлое, с маслянистым отливом. Он не видел в нём ничего. Ничего не видела и Система: ни строчки, ни метки. Вино было просто вином. Тёплым, пахнущим корицей и чем-то ещё, горьковатым, вроде полыни.

Он выпил.

Вино было хорошее. Сладкое, крепкое, с горчинкой в конце. Тепло пошло по горлу вниз, в живот, и там разлилось, мягко, приятно.

— Спокойной ночи, сын мой, — сказал Бонифац ласково, забрал кружку и кувшин и ушёл. Шаги у него были мягкие, неслышные.

Ярек снова задремал на сундучке.

Вит лёг. Тепло в животе было приятное. Он закрыл глаза.

Через час тепло стало жаром. Через два — болью. Через три он проснулся от того, что его рвало, и рвало чёрным, и в черноте было красное.

[Состояние: отравление.]

[Источник: принятое внутрь. Вещество: неизвестно.]

[Тяжесть: высокая.]

Только теперь, подумал Вит, сквозь боль, сквозь жар, сквозь звон в ушах. Только теперь ты мне говоришь. Когда оно уже внутри. Ты не видишь яда. Ты видишь только меня.

Он закашлялся. Кашлял долго, страшно, согнувшись пополам на тюфяке, и на ладони, которой он прикрывал рот, осталась кровь.

Дверь каморки распахнулась. На пороге стояла Агата — в рубахе, с распущенными волосами, тёмными с сединой, с фонарём. Ярек, видимо, побежал за ней, как только Вит начал кашлять: мальчишка выглядывал у неё из-за спины, белый, с круглыми глазами.

Агата посмотрела на Вита. На тюфяк, на чёрное с красным, на его лицо. И лицо у неё стало каменным.

— Кто дал вино? — спросила она.

Вит не мог ответить. Он кашлял.

— Отец Бонифац, — сказал Ярек из-за её спины. Тонко, испуганно. — Отец Бонифац принёс. Сказал — от судьи.

Агата узнала яд по запаху.

Не сразу. Сначала она просто делала то, что делают со всеми отравленными: перевернула его на бок, чтобы не захлебнулся, сунула два пальца в рот, давила на корень языка, пока его снова не вывернуло. Потом — тёплая вода с солью, кружка за кружкой, силой, через стиснутые зубы. Потом — уголь: она сожгла на жаровне корку хлеба дочерна, растёрла в ступке, развела в воде и вливала ему в рот, а он давился и кашлял.

И только потом, когда она наклонилась к его лицу, чтобы послушать дыхание, она почувствовала.

Горечь. Тонкая, едкая, с привкусом сырой земли. Так пахнут корни, если их надрезать. Не полынь — полынь пахнет пылью. Это было другое.

Вороний глаз.

Агата села на пятки и долго смотрела на него. На мокрый от пота лоб, на синие губы, на пальцы, которые уже начинали холодеть.

Вороний глаз растёт в сырых оврагах, в тени, под ольхой. Четыре листа крестом и одна ягода посередине, чёрная, блестящая, как глаз. В деревнях его называют ещё волчьей ягодой, хотя это неправильно. Ягоду едят дети и умирают к утру. А корень, если его растереть и настоять на вине, убивает медленнее. Сердце бьётся всё реже и реже, руки и ноги холодеют, и человек засыпает. И не просыпается.

Она знала, сколько времени у него есть. До рассвета. Может, чуть дольше: он был молодой и сильный, сильнее, чем был её мальчик. Странно сильный — она видела, как он ел, как таскал сундук, как держал дверь в нужнике. Но до полудня он не дотянет. Никакой силы не хватит, когда сердце останавливается само.

Мальчишка Ярек стоял в дверях и смотрел на неё круглыми глазами.

— Он умрёт? — спросил он.

— Иди к матери, — сказала Агата.

— Он умрёт?

— Иди к матери, Ярек. Сейчас же. И никому ни слова. Ни матери, ни Ржиге. Никому. Понял?

Мальчишка постоял ещё немного, потом исчез. Агата слышала, как его босые пятки шлёпают вверх по лестнице.

Она осталась одна.

* * *

Башмачок она прятала под половицей у очага, в своей комнате. Она принесла его, не помня, как шла по двору, мимо караульных, мимо колодца, под мелким холодным дождём. Маленький кожаный башмачок, детский, стоптанный, с порванным ремешком. Её мальчику было в нём четыре года.

Она перевернула его над ладонью. Из носка, из самой глубины, где когда-то упирались маленькие пальцы, высыпалась щепоть.

Серебристая, мелкая, как пыль. В свете фонаря она чуть светилась — сама, изнутри, тусклым холодным светом, будто в ладони у Агаты лежала крошка звезды.

Последний раз Агата жгла небесь одиннадцать лет назад. Её мальчику тогда было восемь, у него была горячка, такая, что он не узнавал её и говорил с кем-то в углу, кого там не было. Агата сожгла тогда полщепоти. Горячка ушла к утру. А вторую половину она высыпала в этот башмачок и спрятала под половицу. На последний раз. На самый последний.

Вот он и пришёл, подумала она. Самый последний.

Только не для него.

Двадцать лет назад её звали сестрой Агатой, и она жила в монастыре под Липой, в белой келье с узким окном. Ей было девятнадцать. Дар у неё открылся в двенадцать, когда она остановила кровь у брата, разрубившего ногу топором, — просто положила ладони и позвала, не зная ещё, что зовёт. Родители отвели её в монастырь сами: звездарей в Короне берут под Звезду, иначе нельзя. Сестра Бланка, старая, слепая на один глаз, с ладонями, сплошь белыми от ожогов, учила её семь лет.

А потом в монастырь привезли лорда Вранова с больной ногой. Огромного, седого уже тогда, хромого, злого, который на всех кричал и никого не боялся. Колено у него было разбито давно, ещё в молодости, и с тех пор раз в год воспалялось так, что он не мог ходить. Аббатиса велела лечить его сестре Агате, потому что сестра Агата была лучшей.

Она лечила его месяц.

Потом он уехал. Потом, через два месяца, аббатиса вызвала её к себе, посмотрела на её живот и сказала: «Звезда не держит тех, кто носит в себе чужое». Агату вывели за ворота в одной рубахе. Небеси ей не дали ни крошки: небесь принадлежала Церкви. Только ту щепоть, которую она украла из кладовой в последнюю ночь, зашив в подол.

Она пришла во Вранов пешком, через три графства. Ольдржих посмотрел на неё в воротах — долго, своими светлыми глазами, — и сказал: «Живи под лестницей». И больше ничего. Ни разу за двадцать лет.

Она растила мальчика под лестницей и лечила гарнизон, и лорда, раз в год, когда у него воспалялось колено. И прятала украденную небесь, щепоть за щепотью,