Я стану лордом! - Иннокентий

Брандейс поднял на Ленку слезящиеся глаза, долго рассматривал её, потом — Вита.

— Советница, — повторил он. — Пусть советует. Женщина знает закон — редкость. Пусть хоть кто-то знает.

Кунеш задохнулся.

— Начнём, — сказал Брандейс.

* * *

Начали с грамоты.

Писарь Кунеша развернул её и прочёл — долго, со всеми титулами. Вранов под опеку до совершеннолетия наследника. Опекун — пан Кунеш. Бастарда — в Гронов, в цепях. Печать. Подпись его сиятельства — кривая, дрожащая: граф Яромир Гроновский был стар и болен, и это было видно даже по подписи.

— Ясно, — сказал Брандейс. — Бастард?

Вит не стал говорить сам. Он посмотрел на Ленку.

Ленка доела яблоко, вытерла пальцы о куртку и шагнула вперёд.

— Право стены, — сказала она.

Брандейс поднял брови. Кунеш непонимающе моргнул. Хинек, в стороне, вдруг побледнел — он, видимо, знал.

— Королевское право, — продолжала Ленка спокойно. — «Если лорд замка пал в осаде, а замок устоял под началом другого человека, гарнизон вправе поднять этого человека лордом, если присягнёт ему, и если сюзерен утвердит». Оконная грамота его не отменяла. Им пользовались в Тынце в двадцать третьем году от Окна и в Будече в тридцатом. Пан Брандейс, вы, кажется, сами вели дело в Будече?

Брандейс долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Вёл, — сказал он. — Давно. Думал, уже никто не помнит.

— Я помню. Я читаю.

— Королевское право! — взорвался Кунеш. — Королевское! Его выбросили из окна вместе с королём!

— Не выбросили, — сказала Ленка. — Просто перестали вспоминать вслух. Неприлично.

Брандейс поднял руку. Кунеш снова, с трудом, замолчал.

— Три условия, — сказал судья. — Первое — гарнизон.

— Сто тридцать девять человек из ста сорока шести, — сказала Ленка. — Присягнули по-старому, кровью. Пан Радек — свидетель.

Пан Радек шагнул вперёд и показал ладонь. Крест-накрест, свежий шрам.

— Присягнули, — сказал он. — Я — тоже. При всех.

— Семеро не присягнули, — подал голос Хинек, в сторону. — Я — в их числе.

— Семеро из ста сорока шести, — сказала Ленка. — Закон говорит — гарнизон. Не говорит — весь гарнизон.

Брандейс что-то пометил в своей книге.

— Второе — сын.

И тогда вперёд вышла Дорота.

Она прошла мимо Вита, не глядя на него. Встала перед столом. Положила обе руки на стол, на раскрытую книгу Брандейса, так же, как в часовне клала их на камень.

— Я, Дорота Вранская, вдова лорда Ольдржиха, — сказала она, — клянусь Звездой, что муж мой в последний час назвал Вита сыном. При свидетелях.

Збынек дёрнулся. Он стоял за Кунешем, и Вит видел, как у него изменилось лицо: сначала непонимание, потом неверие, потом — что-то похожее на ужас.

— Мать, — сказал он. — Мать, что ты говоришь?

Дорота не обернулась.

— Правду, — сказала она.

— Мать! — Збынек шагнул вперёд, мимо Кунеша, и схватил её за плечо. — Мать, это ложь! Он никогда! Ни разу! Он его даже по имени… Ты сама говорила! Ты сама мне говорила, что он…

— Правду, — повторила Дорота, глядя на книгу. Ровно. Без единой ноты в голосе.

Збынек отпустил её плечо. Отступил на шаг. Посмотрел на неё, на Вита, снова на неё. И Вит видел, как в его красивом лице что-то медленно ломается. Как ломается лёд под сапогом — сначала трещина, тонкая, белая, потом ещё одна, и вот уже весь лёд в трещинах.

Капеллан Бонифац раскрыл книгу и показал судье запись. Брандейс прочёл, кивнул, пометил.

— Третье — сюзерен, — сказал он.

Ленка достала из-за пазухи свиток. Небольшой, с красной восковой печатью — роза.

— Граф Ружич, — сказала она, — признаёт Вита лордом Вранова и принимает Вранов под свою руку.

В шатре стало тихо.

Потом Кунеш захохотал. Громко, зло, красным лицом.

— Ружич! — выкрикнул он. — Ружич ему не сюзерен! Вранов — гроновский! Был гроновским, при отце его был гроновским, при деде! Пан Брандейс, это измена! Чистая измена! Бастард сговорился с Ружичем, Ружич ему замок отдаёт, а он Ружичу — перевал! Я же говорил! Его сиятельство говорил!

Брандейс долго смотрел на свиток с розой. Потом на Вита. Потом — на Кунеша.

— Вопрос не в том, кто сюзерен, — сказал он медленно. — Вопрос в том, кто сюзерен, если лорд пал, а наследник — мальчик, а гарнизон присягнул другому. Это… — Он взял щепоть табаку, понюхал, чихнул. — Это вопрос, на который у закона нет ответа. Закон молчит.

— Тогда пусть говорит Звезда.

Это сказал Збынек.

Он стоял прямо, бледный, с горящими глазами. Ленты на рукавах трепетали от сквозняка.

— Я — старший законный сын лорда Ольдржиха, — сказал он громко, на весь шатёр. — Право крови — моё. Право стены — его, если верить матери. — Он произнёс «матери» так, будто это слово резало ему рот. — Когда два права спорят и закон молчит, решает Божий суд. Так было всегда. Я требую Божьего суда. Он против меня. Пеший, меч и щит, до сдачи или до смерти. Пусть Звезда скажет, чья стена.

Кунеш перестал смеяться. Посмотрел на Збынека — и расплылся в улыбке.

— Божий суд, — сказал он. — Да. Да! Пан Брандейс, вы слышали! Законный сын требует! Это право! Против бастарда-писаря! — Он хлопнул Збынека по плечу. — Пан Збынек третий год берёт турниры в Гронове! Пусть бастард попробует!

Брандейс смотрел на Вита.

— Бастард, — сказал он. — Божий суд — право законного сына. Ты можешь отказаться. Но если откажешься — Звезда скажет, что ты не уверен в своём праве. И тогда грамота его сиятельства в силе.

Вит молчал.

Ленка тихо, одними губами, сказала рядом с ним:

— Это плохо. Он турнирный боец. А ты писарь.

— Я не писарь, — сказал Вит так же тихо.

Он поднял голову.

— Принимаю, — сказал он.

Брандейс кивнул. Пометил.

— Через три дня, — сказал он. — На лугу. На рассвете. Да рассудит Звезда.

* * *

Когда все расходились, Збынек догнал его у моста.

Вит слышал его шаги — лёгкие, пружинистые, турнирные. Услышал и не обернулся. Збынек обошёл его и встал поперёк дороги. Близко. Ближе, чем стоило. От него пахло цветочной водой.

— Помнишь подвал? — спросил Збынек тихо. Весело. — Под конюшней. Где сбруя.

Вит смотрел на него.

— Помнишь щенка? Рыжего, с пятном? — Збынек улыбался. — Ты тогда так смешно бежал за мной. «Н-н-не н-надо». — Он засмеялся. — Я тебя опять туда посажу. Через три дня. Сломаю руку — ту же, левую, — и посажу. И буду приходить. Каждый день.

Пальцы у Вита свело. Тело хотело упасть на колени. Тело хотело закрыть голову руками.

Вит стоял.

— Ты не заикаешься, — сказал Збынек вдруг, уже без улыбки. Глядя ему в лицо, внимательно, близко. — Почему ты