Я стану лордом! - Иннокентий

— Пан Вит, — сказал он, и Вит не сразу понял, что это его так назвали. — Пан Вит. Идут.

— Кто?

— Гроновские. Пан Кунеш. От Хлумецкого моста, по старой дороге. Сотни четыре, не меньше. Конные и пешие. И судья с ними, в чёрном, на муле. Мой сват видел, у него на мосту мельница.

— Четыре сотни, — повторил Вит.

— И ещё. — Старик вытер лицо рукавом, размазывая грязь. — Ещё, пан Вит. Впереди едет. На белом коне. Молодой, красивый, в лентах. Сват говорит — это ваш. Брат ваш. Пан Збынек.

Вит посмотрел на свою левую руку.

Пальцы ныли.

Они пришли под вечер, с востока, по старой дороге, и встали на том же лугу, где три недели стоял Ружич.

Вит смотрел со стены. Луг ещё не оправился: чёрные проплешины от костров, ямы от шатровых кольев, пепел от сожжённых возов. Гроновские ставили палатки прямо в пепел — зелёные, с жёлтыми полосами, ровными рядами. Их было меньше, чем у Ружича, гораздо меньше, и стояли они не так широко.

[Целей: 412.]

[Конных: ≈80.]

Четыреста двенадцать. Восемьдесят конных — рыцари и их оруженосцы, в начищенном железе, на хороших конях. Остальные — пешие, ополчение, в стёганках и с копьями. Ополчение было так себе, это Вит видел даже со стены: ходили вразвалку, строились кое-как, копья держали, как вилы. Но восемьдесят конных — это было серьёзно.

А под самой стеной, на склоне, стоял лагерь «Пёстрой роты». Триста восемьдесят человек. Наёмники бросили кости и встали у своих палаток, глядя на гроновских. Отто Чеснок вышел вперёд, скрестив руки на груди, и смотрел тоже. Не враждебно. Оценивающе.

Гроновские тоже смотрели — на наёмников, и это им явно не нравилось.

Впереди гроновского войска, к самому краю рва, выехали всадники.

Первым ехал человек на огромном гнедом жеребце, в латах, начищенных так, что на них было больно смотреть. На шлеме у него сидела медвежья голова — настоящая, чучело, с оскаленной пастью и стеклянными глазами, — а с медвежьей головы свисали ленты, зелёные и жёлтые. Шпоры у него были золочёные. Голос, когда он заговорил, был такой, что вспугнул ворон на башне.

— Я, Кунеш из Гронова! — прогремел он. — Трижды взявший Хлумецкий мост! Шурин его сиятельства графа Яромира! Опекун наследника Вранова! Отворяйте ворота!

На стене кто-то хмыкнул. Ржига рядом с Витом пробормотал:

— Трижды взял. Это потому что дважды отдавал.

Рядом с Кунешем, на муле, сидел старик в чёрном. Сухой, сгорбленный, с длинным носом и седой бородкой клинышком. Судья, понял Вит. Позади — Хинек, пан Бохуш, их пятеро. Хинек смотрел в сторону.

А чуть позади Кунеша, на белом коне, сидел Збынек.

Он похудел за три недели плена. Лицо стало резче, скулы проступили. Но кудри были те же — светлые, вымытые, уложенные. И ленты на рукавах были новые. Зелёные и жёлтые. Гроновские.

Збынек поднял голову и посмотрел на стену. Нашёл Вита. Сразу. Будто знал, где искать.

И улыбнулся.

Пальцы левой руки у Вита свело так, что он схватился за зубец.

* * *

Это пришло не сразу. Сначала — только боль в пальцах, глубокая, тупая, к дождю. А потом, когда Вит стоял на стене и смотрел на брата, а брат улыбался, — пришло остальное.

Подвал. Не пивной, не подвал северной башни. Другой — маленький, под конюшней, где хранили сбрую. Темно. Пахнет кожей и дёгтем. Ему девять лет. Он сидит на полу, а над ним стоит мальчик постарше, светловолосый, красивый, и держит в руке его, Вита, пальцы. Левой руки. Держит и медленно отгибает назад.

— Скажи «я бастард», — говорит мальчик весело.

— Я… я б-б…

— Не слышу.

Хруст.

И ещё. Щенок. Маленький, рыжий, с белым пятном на лбу. Вит нашёл его у ворот и прятал в каморке под лестницей, кормил своей кашей. Неделю. А потом мальчик постарше нашёл щенка. И понёс к колодцу. И Вит бежал следом и не мог ничего сказать, потому что заикался, а когда заикаешься, то, пока скажешь «не надо», уже поздно.

Вит стоял на стене, держась за зубец, и чувствовал, как у него трясутся руки. Не от страха. От чужого страха. Тело писаря помнило всё это и тряслось, а он, Глеб Шатилов, сорока четырёх лет, майор, видевший всякое, ничего не мог с этим телом поделать.

Он разозлился. На тело — сильнее, чем на брата.

— Хватит, — сказал он вслух, тихо.

— Чего? — Ржига покосился на него.

— Ничего.

Руки перестали трястись. Не сразу.

* * *

Ворота не открыли.

Вит прокричал со стены, что замок Вранов готов выслушать пана Кунеша и его сиятельство, но открыть ворота может только тот, кто вправе их открыть, а кто вправе — это ещё нужно решить. Кунеш побагровел под своей медвежьей головой и заорал что-то про измену. Судья на муле поднял сухую руку, и Кунеш, как ни странно, замолчал.

— Пан Кунеш, — сказал судья. Голос у него был тихий, скрипучий, но слышно было на всю стену. — Позвольте. Бастард говорит дело. Если в замке спорят о праве, право решает суд. Для того меня и взяли.

Он повернул длинный нос к стене.

— Я Ян Брандейс, судья его сиятельства. Ставлю шатёр у края рва, на ничьей земле. Завтра на рассвете — разбор. Пусть придут все, у кого есть слово. Пан Кунеш — с грамотой его сиятельства. Пан Збынек — с правом крови. А ты, бастард, — с чем там у тебя.

Он достал из-за пазухи табакерку, взял щепоть, понюхал и оглушительно чихнул.

* * *

Шатёр судьи стоял у самого края рва, на голой земле, раскрытый с трёх сторон. Внутри — стол, на столе — книги, чернильница, песочница. За столом — Брандейс, сгорбленный, в чёрном. Рядом с ним — писарь с пером.

По правую руку от стола стояли гроновские. Кунеш, без шлема, — лицо у него оказалось круглое, усатое, красное, с крупным мясистым носом. Збынек — в лентах. Хинек. Пан Бохуш.

По левую — Вранов. Вит. Ржига и пан Радек — свидетели присяги. Дорота, в чёрном, с ключами, неподвижная. Капеллан Бонифац с книгой, где была записана её клятва. И Ленка.

Когда Ленка вошла в шатёр — в охотничьей куртке, с косой через плечо и с яблоком в кулаке, — Кунеш поперхнулся.

— Это ещё что?!

— Магдалена Ружичова, — представилась Ленка любезно и откусила яблоко. — Советница пана Вита.

— Ружичева племянница! Советница! — Кунеш повернулся к судье, тыча в Ленку пальцем. — Вы видите,