Я стану лордом! - Иннокентий

[Связь: Радек. Нагрузка: средняя.]

Секунд пятнадцать. Почти вдвое дольше, чем в первый раз.

Растёт, подумал Вит, вытирая нос. Всё растёт. Только непонятно, сколько из этого растёт для меня, а сколько — для того, что сидит у меня в голове.

* * *

Дорота ждала его в своей комнате.

Он постучал — впервые за всё время, — и она сказала: «Войди». Комната была маленькая, тёплая, с камином и с ковром на стене. На столе — подсвечник, на подоконнике — детская игрушка, деревянная лошадка без хвоста. Дорота сидела в кресле у камина, прямая, в чёрном. Ключи висели на поясе.

— Ты пришёл за клятвой, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Ленка Ружичова рассказала тебе про право стены.

— Да.

— И тебе нужна вдова, которая поклянётся, что Ольдржих назвал тебя сыном.

— Да.

Дорота смотрела на огонь.

— Он никогда не называл тебя сыном, — сказала она. — Ни разу. За девятнадцать лет. Ни при свидетелях, ни без. Я бы знала.

— Знаю.

— И ты хочешь, чтобы я поклялась на Звезде. В часовне. Перед попом.

— Да.

Она повернула голову и посмотрела на него.

— Что ты мне дашь?

Вит положил на стол листок. Тот самый. Из фонаря Бары. «Пайки по трети. Зерна на двадцать дней, ключник врёт мужу. В северной башне после подкопа людей нет. Муж не спит, не ест, нога гниёт. Он не сдастся. Я сдам вам замок, если вернёте сына живым. Помогите мне».

Её почерк. Ровный, мелкий, красивый.

Дорота смотрела на листок. Не протянула к нему руки.

— Измена в осаду, — сказал Вит. — Вы сами знаете, что за неё. Смерть. А если не смерть — то лишение вдовьей доли и всего, что положено. Ни вам, ни Яреку. Вы уйдёте отсюда в чём есть, и Ярек — тоже.

— Ярек тут ни при чём.

— Ни при чём. Но закон не спросит.

Дорота закрыла глаза.

— И ещё, — сказал Вит тихо. — Ярек не знает, кто на самом деле указал стрелку на башню. Он думает — случай. И пусть думает.

Она открыла глаза. В них было такое, что Вит едва не отвёл взгляд. Едва.

— Если я поклянусь, — сказала она медленно, — этот листок сгорит?

— Сгорит. При вас.

— И ты никогда не скажешь Яреку?

— Никогда.

— И что ещё?

Вит удивился. Он не ждал торга. Он ждал «да» или «нет».

— Что вы хотите?

— Ярек, — сказала Дорота. — Он остаётся здесь. В этом замке. Под твоей рукой, раз уж ты будешь лордом. Его никто не тронет. Ни ты, ни твои наёмники, ни Ружич. Когда он вырастет — ему земля. Не огрызок. Земля. Подолье, мельница, два села. Это было моё приданое. Пусть будет его.

— Будет.

— Поклянись.

Вит посмотрел на неё. В прошлый раз, в часовне, он клялся, и у него дёрнулась щека. Сейчас он клялся в том, что собирался сделать. Он чувствовал, что щека не дёрнется.

— Клянусь, — сказал он.

Дорота смотрела ему в лицо долго. Потом кивнула.

— И ещё одно, — сказала она.

— Какое?

— Если сможешь, — сказала Дорота, и голос у неё в первый раз дрогнул, едва заметно, на одном слове, — верни Збынека живым.

Вит молчал.

— Я не прошу клятвы, — сказала она. — Я знаю, что ты не можешь. Я прошу — если сможешь.

— Если смогу, — сказал Вит.

Он взял листок со стола и бросил в камин. Бумага вспыхнула, свернулась, почернела. Дорота смотрела, как она горит. Не отводила глаз, пока от неё не остался серый пепел.

— Завтра, — сказала она. — После утренней молитвы. Позови попа.

* * *

Она поклялась в часовне на рассвете.

При всех. Вит позвал всех, кого мог: пана Радека, Ржигу, Оту, Агату, Ярека, десяток стражников, Ленку, которая пришла с яблоком в кармане и съела его прямо в часовне, отчего капеллан поморщился. Бонифац стоял у алтаря, у каменного круга с точкой, с раскрытой книгой и пером. Он должен был записать.

Дорота подошла к алтарю, положила обе ладони на камень и сказала — ровно, ясно, чтобы слышали все:

— Клянусь Звездой и её Оком, что муж мой, лорд Ольдржих Вранский, в последний свой час, на воротной башне, при свидетелях, назвал Вита сыном. Своим сыном. И сказал, что не отдал бы его никому.

Она говорила, глядя на камень. Голос не дрогнул ни разу.

Вит стоял позади и слушал. Половина того, что она сказала, была ложью. А последняя фраза — правдой. Отец действительно сказал «не отдал бы». Перед смертью, с болтом в горле, держа его за ворот. Только сказал это не ей и не при свидетелях. А ему одному.

Откуда она знает? — подумал Вит. Он же никому не говорил. Только Агате.

Он посмотрел на Агату. Агата стояла у стены и не смотрела на него. Курила — прямо в часовне, и Бонифац не смел ей сказать ни слова.

Капеллан записал. Долго, медленно, выводя буквы. Потом поднял голову и посмотрел на Вита. Ласково. Внимательно. Как всегда.

— Да будет так, сын мой, — сказал он. — Под Звездой.

* * *

[Отряд: 139.]

Вит смотрел на строчку весь день. Сто тридцать девять человек. Сто тридцать девять точек на бледной карте. Они двигались по замку, по стенам, по двору, и он видел их всех — где кто, кто здоров, кто ранен, кто спит. Это было странно. Это было как стоять над картой штабного стола, на которой вместо флажков горят живые люди.

Он не мог перестать смотреть.

А под утро, когда он стоял на северной стене и смотрел на эти точки, из окна часовенной башенки вылетела птица.

[Птица. Часовенная башня. Направление: север.]

Голубь. Серый, быстрый. Он сделал круг над замком и ушёл на север, через долину, к горам, туда, где за горами, Вит знал по карте, которую ему показывала Ленка в своей книге, было графство Мразов.

Вит долго смотрел ему вслед.

В часовне было окно в башенке, откуда сигналила Бара. Но Бара больше не сигналила. А голубятни в замке не было, это он знал точно: в осаду всех голубей съели.

Значит, кто-то держал голубя тайно. Кормил его, когда людям не хватало хлеба.

Он подумал о Бонифаце. О его птичках, вырезанных из дерева. О его ласковых глазах.

* * *

Гонец прискакал через два дня, на взмыленной лошади, в грязи по пояс. Не гроновский — из Кршемена, тот самый старик с изрезанным морщинами лицом, которому Вит привёз четырнадцать мешков ржи. Старик сидел на лошади, как на