Я стану лордом! - Иннокентий

Он помолчал.

— Через десять дней приедет пан Кунеш. С бумагой. По бумаге он — опекун. А я — никто. Бастард. Пан Кунеш наденет на меня цепи и увезёт в Гронов. А вы останетесь здесь, с паном Кунешем.

Двор молчал. Он видел лица. Кто-то смотрел в землю. Кто-то — на него. Ржига — прямо, не мигая.

— Есть старое право, — сказал Вит. — Право стены. Кто удержал стену — тому стена. Если гарнизон присягнёт тому, кто держал стену, когда лорд пал, — этот человек может стать лордом.

По двору прошло шевеление. Не гул — шорох.

— Я не буду просить, — сказал Вит. — И уговаривать не буду. Кто хочет и дальше быть живым — подходи. Кто не хочет — ворота открыты. Иди к Кунешу, иди к Гроновскому, иди куда хочешь. Никто не тронет. Слово.

Он спрыгнул со сруба. Достал нож. Встал у колодца.

И ждал.

Первым подошёл Ржига. Это было понятно, Ржига уже присягал. Он подошёл, показал Виту свою ладонь со старым шрамом, полоснул по нему ещё раз, крест-накрест, и прижал к ладони Вита. Сказал громко, на весь двор:

— По-старому. Кровью. Стену держал — тебе и стена.

За Ржигой — Ота. За Отой — Вашек. Кралы. Матей на костыле. Тонда. Двадцать семь человек, все, кто уже присягал, — подходили второй раз, резали ладони крест-накрест и прижимали к его руке. Вит не знал, нужно ли это Системе. Системе, наверное, не нужно было. Это было нужно двору. Чтобы двор видел.

А потом подошёл пан Радек.

Рыцарь. С замотанной головой, в бригантине, с мечом на поясе. Он подошёл, остановился перед Витом, посмотрел на него сверху вниз — Радек был высокий — и долго молчал.

— Ты держал ворота, — сказал он наконец. — Когда я въехал без шлема. Хинек кричал: закрывай. Ты держал.

— Держал.

— Я бы там остался. На мосту.

Он снял перчатку. Порезал ладонь — не ножом Вита, своим кинжалом — и протянул руку.

[Присяга принята.]

[Радек. Рыцарь.]

После Радека пошли все.

Не все — многие. Вит считал, хотя мог бы не считать: Система считала за него. Ополченцы, которые стояли с ним на стене в ночь мешка. Стрелки, которые били с галерей. Конюхи, плотники, кузнецы, мельники. Беженцы из Подзамчья, которые остались в замке и держали стену. Они подходили по одному, неловко, кто-то не знал, как резать, кто-то резал слишком глубоко, и Агата, которая стояла у двери своей комнаты с корзиной тряпок, молча подходила и перевязывала.

[Отряд: 61.]

[Отряд: 94.]

[Отряд: 127.]

Бледный квадрат в углу зрения загорался. Точка за точкой, по всему двору, по стенам. Маленькие, тёплые, ровные. Их становилось так много, что весь замок на карте светился, как ночное окно.

[Отряд: 139.]

Остановились.

Вит поднял голову. У колодца больше никого не было. Те, кто присягнул, стояли по двору с замотанными руками и смотрели на остальных. Остальных было семеро.

Хинек спустился с галереи. За ним — пан Бохуш. И ещё пятеро: двое стражников, что всегда держались Хинека, конюх, и двое из старых слуг дома. Хинек шёл через двор, прямой, сухой, глядя в сторону.

— Ворота, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Ты сказал — ворота открыты.

— Открыты, — сказал Вит.

— Я еду в Гронов. К пану Кунешу.

— Езжайте.

Хинек остановился. Посмотрел на Вита — впервые за всё время прямо, в лицо. Лицо у него было не злое. Растерянное.

— Ты понимаешь, что это измена? — спросил он. — Не моя. Твоя. Измена дому. Сюзерену. Всему.

— Понимаю.

Хинек покачал головой и пошёл к воротам. Пан Бохуш — за ним, молча. Остальные пятеро — следом.

Ворота открыли. Мост опустили. Семеро ушли по дороге вниз, к долине. Пешком: лошадей во Вранове не было.

Никто им вслед не плюнул. Вит этого не позволил бы. Он сказал: слово.

* * *

Ружена не присягнула.

Он заметил это ещё у колодца, когда считал: её точки на карте не было. Она стояла у восточной галереи, привалившись к опоре, с «Тёткой» за спиной, и смотрела, как люди режут ладони. Смотрела до самого конца. Потом ушла.

Вечером она сама нашла его на стене.

— Я не резалась, — сказала она с вызовом, остановившись в трёх шагах.

— Видел.

— И не буду.

— Не надо.

Ружена моргнула. Она, видно, готовилась спорить, а спорить было не с кем.

— Не потому, что против, — сказала она, уже тише. — Я против Кунеша, против Гронова, против кого хочешь. Я тебе и так служу. Без всяких порезов. Порезы — это для тех, кому без них не верят.

— А тебе верят?

— Мне — да, — сказала Ружена. И посмотрела на него так, что сердце писаря опять пошло вскачь. — Или нет?

— Верят, — сказал Вит.

Она кивнула, коротко, удовлетворённо, и ушла, не попрощавшись. А Вит стоял и думал, что Система её не видит. Что на его бледной карте, где теперь горело сто тридцать девять живых точек, рыжей Ружены нет и не будет. И что это, может быть, правильно. Хоть кто-то в этом замке должен быть не на карте.

* * *

Ночью он учился.

Сто тридцать девять точек — это оказалось не то же самое, что тридцать четыре. Когда они загорелись все разом, у колодца, он почувствовал это головой: тупое, тяжёлое давление за глазами, как перед грозой. Бледный квадрат в углу зрения стал тесным, пёстрым, мельтешащим. Точки двигались, сливались, у каждой мерцало что-то мелкое — «здоров», «ранен», «спит».

[Отряд: 139. Нагрузка на Карту: высокая.]

Он сел на стене, закрыл глаза и попробовал. Не смотреть на всё сразу. Как не слушать всех сразу в шумной столовой — выбрать один голос.

Только раненые.

Карта мигнула — и большинство точек погасли, остались одиннадцать. Матей с ногой. Пан Радек с головой. Старший Крал. Ещё восемь.

Только на стенах.

Двадцать две точки по периметру. Караулы.

Только Ржига.

Одна точка. В казарме, у очага. «Спит».

Давление за глазами отпустило. Вит открыл глаза и засмеялся — тихо, сам себе. Фильтры, подумал он. Как в нормальной системе управления. Кто бы мог подумать.

Потом он попробовал Глаза. Не на Тонду — на пана Радека, который стоял в ночном карауле над воротами. Удар был слабее, чем в первый раз, — или он привык. Ночь, ворота, дорога вниз, к долине, в темноте. Звёзды. Метла. И глаза Радека были хуже,