Я стану лордом! - Иннокентий

— Это суд пани Дороты, — сказал он в сторону, торопливо. — И пана Ярослава. Ключник служит дому. Его нельзя без опекуна, без…

— По осадному уставу, — сказал Ржига громко, перебив его, — за хлеб — петля.

Он сказал это — и все вспомнили, кто говорил это слово в последний раз. Вит видел, как вспоминают. Как переглядываются. Ключник, в зале, перед помостом, тонким голосом: «по осадному уставу, пан Ольдржих, за хлеб — петля, так было при вашем батюшке и при деде».

Ключник поднял голову. Посмотрел на Вита. Лицо у него было серое.

— Ты, — сказал он. — Ты сам. Ты кашу сожрал. На двенадцать человек. Тебя пороли — а ты сожрал. А меня…

— Меня пороли, — сказал Вит. — Я сожрал и не прятал. Я сожрал при Магде, и меня поймали, и выпороли при всех. А ты прятал. И продавал. И рисовал.

Он посмотрел вверх, на галерею, где стояла Дорота.

Дорота смотрела на него. Бледная, неподвижная. Ключник был её человеком. Ключ от третьего замка был у неё, а у ключника — свой, деланный. Знала ли она? Вит не знал. Он подумал, что, может быть, знала. Может быть, ключник продавал Ружичу зерно и чертежи по её слову, ещё до Бары и фонаря. А может быть, не знала ничего и сейчас впервые видит, кому доверяла кладовую.

Он смотрел на неё и ждал. Одно её слово — «нет» — и Хинек получил бы опору, и двор бы засомневался.

Дорота молчала.

Потом повернулась и ушла с галереи в донжон. Ключи звякнули и смолкли за дверью.

Хинек остался один. Огляделся. Двор смотрел на него. Он отступил на ступеньку вверх. Потом ещё на одну.

— Ворота, — сказал Вит. — Над воротами. Чтобы видели с дороги.

* * *

Зерно из ниши он раздал в тот же день.

Не гарнизону — гарнизону хватало, теперь хватало, после набега и после «Пёстрой роты», которая кормилась сама. Он велел погрузить мешки на тачки и сам повёз их в Кршемен, в полусожжённую деревню, где ему вслед кидали камень.

Старик с исчирканным морщинами лицом стоял у околицы, как и в тот раз. С вилами. Смотрел на тачки.

— Четырнадцать мешков, — сказал Вит. — Ключник ваше зерно прятал. Которое он по осени выгреб для замка. Вот. Ваше.

Старик долго молчал. Потом подошёл к тачке, развязал мешок, сунул руку внутрь, вытащил горсть ржи и смотрел на неё, как смотрят на золото.

— Это тот ключник, которого ты над воротами повесил? — спросил он. — Слыхали.

— Тот.

— Ну.

Старик ссыпал рожь обратно в мешок. Завязал. Потом снял шапку. Медленно, неловко — давно, видно, ни перед кем не снимал. И поклонился. Не низко. Но поклонился.

За его спиной, у сгоревших изб, ещё несколько мужиков сняли шапки.

Вит кивнул им и поехал обратно. Не оборачивался. Знал: если обернётся, увидит, что шапки уже надели обратно. А может, не надели. Он не хотел проверять.

* * *

Отмель у Сухого брода оказалась длинной песчаной косой посреди Ворны. Река здесь разливалась широко и мелко, и коса делила её на два рукава. На косе стоял шатёр — бело-красный, огромный, раскрытый с двух сторон, чтобы было видно, что внутри никого не прячут. Под шатром — стол. За столом, в массивном кресле, явно сколоченном специально, чтобы выдержать такой вес, сидел человек.

Вит увидел его впервые и понял, почему его зовут Толстым.

Граф Вилем Ружич был огромен. Не высок — широк. Он не помещался в кресле, а растекался по нему, как тесто по краям квашни. Шёлк — алый, серебряный, расшитый розами — обтягивал его так, что, казалось, вот-вот лопнет. Лицо было круглое, розовое, гладко выбритое, с тремя подбородками, с маленьким аккуратным ртом и маленькими живыми глазками — светло-карими, умными, весёлыми. В пухлых пальцах, унизанных перстнями, он держал кубок.

Он смотрел, как Вит переходит брод, — босиком, с сапогами в руке, по колено в холодной воде, — и улыбался.

— Вит из Вранова, — сказал он, когда Вит ступил на косу. Голос у него был неожиданно высокий, мягкий, певучий. — Наконец-то. Ты знаешь, сколько раз я представлял себе эту встречу? Восемь. Я считал. Ты, говорят, тоже всё считаешь.

— Считаю.

— Садись. Садись, ради Звезды, у меня шея затекает смотреть вверх.

Вит сел напротив. Ленка, которая переходила брод следом, задрав юбку выше колен с совершенно бесстыдным видом, подошла к дяде, поцеловала его в макушку и плюхнулась на скамью сбоку.

— Дядя, — сказала она. — Ты похудел.

— На полпуда, — скорбно сказал граф. — Я же писал.

А на том берегу, где стояли люди Вита, мэтр Ансельм уже раздувал огонь в походной жаровне, которую привезли люди Ружича, и командовал двумя графскими поварятами так, как командуют полком.

* * *

Ужин длился до темноты.

Вит потом не мог вспомнить половины того, что ел. Помнил карпа — огромного, запечённого в тёмном пиве с тмином, с кожей, которая хрустела. Помнил оленину — тонкие ломти, розовые внутри, с можжевельником и чем-то кисло-сладким. Помнил пироги, хлеб, белый, мягкий, какого во Вранове не было с начала осады. Сливы в меду. Он ел их и думал о письме, о первом меню, о том, как стоял на стене и хотел этих слив так, что сводило скулы.

Он ел много. Сначала пытался сдерживаться, потом перестал. Тело, которое две с половиной недели жило на трети пайка и тратило силу на тринадцать и ловкость на тринадцать, принимало всё, что в него клали, и требовало ещё. Мэтр Ансельм носил блюдо за блюдом, и Вит видел краем глаза, как старый повар смотрит на него — уже не с ужасом, а с гордостью.

[Питание: достаточно. Запас параметров: восстановлен.]

Граф смотрел тоже. Не ел почти — отщипывал понемногу, пробовал, кивал Ансельму, — а смотрел на Вита. С тем же выражением, с каким знаток смотрит на хорошего коня.

— Ты ешь, как солдат после долгого перехода, — сказал граф наконец. — Мой дед так ел. Он служил старому королю. Он рассказывал, что при короле в Короне ели досыта. Все. Даже кметы. Ты знаешь, как давно в Короне все ели досыта?

— Нет.

— Сорок лет. Даже больше. — Граф отпил из кубка. — А потом короля не стало, и графы стали воевать друг с другом, и с тех пор никто не ест досыта, кроме меня. — Он улыбнулся. — И кроме тебя, сегодня.

— Вы же сами меня морили голодом три недели.

— Морил, — согласился граф. — Это моё ремесло. Голод — самый вежливый из полководцев. Он не рубит, не жжёт,