Я стану лордом! - Иннокентий

Почерк был тот же, с завитками.

«Вит из Вранова.

Мне сказали, что гроновский шурин хочет надеть на тебя цепи. Это было бы досадно. Цепи тебе не к лицу, а мне ещё не удалось с тобой поужинать.

Предлагаю ужин. Место — отмель у Сухого брода, на Ворне, два часа вниз от тебя. Середина реки — ничья вода, так что ни ты не будешь у меня в гостях, ни я у тебя. Время — послезавтра на закате. Людей — по десятку с каждой стороны. Оружие оставим на берегу, кроме ножей для мяса.

Меню — моё. Повар — твой, то есть мой. Верни мне его хотя бы на один вечер, я без него похудел на полпуда, и свита боится, что я умру.

И возьми с собой мою племянницу. Я по ней скучаю. Почти так же, как по повару.

Вилем».

Вит дочитал и не удержался — хмыкнул.

— Чего пишут? — спросил Ржига.

— Ужинать зовут.

— Опять?

— Опять. Только теперь — всерьёз.

* * *

Мэтр Ансельм, узнав, заплакал.

Он стоял посреди кухни с половником в руке, и слёзы текли по его круглым щекам в подкрученные усы. Магда смотрела на него с презрением.

— Его милость граф помнит, — выговорил мэтр Ансельм сквозь слёзы. — Его милость помнит своего Ансельма.

— Его милость помнит свой желудок, — сказал Вит. — Поедешь со мной. Готовить будешь там. Из его продуктов.

— А… а потом?

— А потом вернёшься сюда.

Мэтр Ансельм перестал плакать. Посмотрел на Вита долгим, задумчивым взглядом. Потом — на Магду. Потом — на свои котлы, которые за две недели вычистил так, как их не чистили со времён прежнего хозяина.

— Как будет угодно вашей милости, — сказал он. И добавил, понизив голос, так, чтобы Магда не слышала: — Здесь, по правде, интереснее. У графа всё есть. А тут надо выдумывать.

* * *

Тонда пришёл к нему ночью, перед ужином. Скользнул в каморку под лестницей, как кошка, сел на пол и сказал шёпотом:

— Я его видел.

— Кого?

— Ключника. Ты ж велел глядеть. Я глядел. Три ночи. Он ходит в кладовую, когда все спят. Один. Со своими двумя ключами. А третий замок у него — тоже есть. Свой, деланный. Он его сам себе выточил, я видел, как он им отпирает.

Вит сел на тюфяке.

— И что в кладовой?

— А в кладовой, в дальнем углу, за бочками, стенка. А в стенке — дырка. Камень вынимается. А за камнем — ниша. Большая. Он туда лазит.

— Что в нише?

— Не знаю. Темно. Я близко не подлезал. Но он оттуда вышел — и карман у него звякал.

Вит смотрел на Тонду. Мальчишка сидел на полу, обхватив колени, и ждал похвалы.

Ключник. Восемьдесят мешков, когда было сорок шесть. Пятьдесят шесть, когда был тридцать один. Куда девалась разница? Вит до сих пор не знал. Знал только, что разница была.

Он полез за пазуху и достал пергамент — тот, что вынул из рукава убитого сапёра в первую ночь под землёй. Чертёж подвала. Он носил его с собой всё это время и много раз разглядывал: неумелый чертёж, но аккуратный, с подписями. «Пиво». «Ступени». «Здесь стена тоньше».

Буквы были мелкие, с завитушкой у «р» — петелькой внизу, будто кто-то, выводя хвост буквы, не мог остановиться вовремя.

Он видел эту петельку каждое утро, две недели подряд. В книге в деревянных крышках, где ключник велел писать «восемьдесят мешков».

— Тонда, — сказал Вит. — Буди Ржигу. И Оту. Тихо.

* * *

Ключника взяли в кладовой. Прямо у ниши, с камнем в руках.

Он не сопротивлялся. Он стоял, тощий, в длинном кафтане, с пером за ухом, со своей бляхой на груди, и смотрел на Вита, на Ржигу, на Оту, на Тонду с фонарём, и лицо у него было такое, будто его поймали не на краже, а на чём-то совсем глупом, недостойном.

В нише было зерно. Четырнадцать мешков ржи, Вит пересчитал. Мешки были те же, замковые, с вороном, выжженным на холсте. Ещё в нише стоял кожаный мешочек. Вит развязал его. Серебро. Монеты с розой на одной стороне.

И ещё — листки. Пять или шесть. Черновики. Вит развернул один. Северная стена, подвал, ступени. «Здесь стена тоньше». Петелька под «р».

— Это что же, — сказал Ржига медленно, — ты им подвал нарисовал?

Ключник молчал.

— Ты им подвал нарисовал, — повторил Ржига. Уже не спрашивая. — Под который они копали. Под который Кубик…

Он не договорил. Ота шагнул вперёд и взял ключника за шиворот одной рукой — огромной, рыжей, в кузнечной копоти — и поднял так, что у того ноги оторвались от пола.

— Не здесь, — сказал Вит. — Во двор.

* * *

Во дворе к утру собрались все.

Вит не созывал. Слух пошёл сам — от Тонды, от Оты, от стражи у кладовой, — и к рассвету у колодца стояли сто с лишним человек. Гарнизон. Кметы-беженцы, те, что остались. Бабы. Мэтр Ансельм в фартуке, с половником. Пан Радек с замотанной головой и пан Бохуш. На лестнице донжона — Хинек. Чуть выше, на галерее, — Дорота.

Ключник стоял у столба. У того самого, у которого две с половиной недели назад пороли Вита. Ему связали руки, но к столбу не привязывали. Он стоял и смотрел в землю.

Вит вышел к столбу, держа в руках книгу в деревянных крышках, пергамент и мешочек с серебром.

Он не умел говорить речи. Поэтому не говорил. Он показывал.

Раскрыл книгу. Поднял над головой. Показал строку — «Рожь — 80 мешков».

— Его рукой, — сказал он. — Он велел так писать. Было сорок шесть.

Развернул пергамент.

— Это нашли у сапёра, который копал под нашу стену. Чертёж подвала. Его рукой.

Он поднёс пергамент к книге, рядом, и люди, стоявшие ближе, наклонились посмотреть. Он ткнул пальцем: вот «р», вот петля внизу. И вот тут «р» — и петля.

Развязал мешочек и высыпал серебро на землю у столба. Монеты зазвенели, раскатились. Кто-то наклонился, поднял одну, посмотрел.

— Роза, — сказал он вслух. — Ружичевы.

Двор загудел. Низко, нехорошо. Так гудит улей, если по нему стукнуть.

— Четырнадцать мешков ржи, — сказал Вит. — Он прятал их в стене, пока мы ели похлёбку на конских костях. Пока мы выгоняли за ворота стариков и детей. Пока Йост уходил, тряся головой. Четырнадцать мешков. Мы бы протянули ещё неделю. Ещё неделю — и никого бы не выгнали.

Он замолчал. Больше ничего не сказал. Не нужно было.

Хинек сошёл с