Я стану лордом! - Иннокентий

Она бросила огрызок в окно и потянулась за следующим яблоком в карман. Посмотрела на Вита — вдруг, внимательно, совсем без улыбки.

— Ты когда-нибудь видел море? — спросила она.

— Видел, — сказал Вит.

Он сказал это прежде, чем подумал. Просто ответил на вопрос, как ответил бы любой человек, который видел море.

Ленка улыбнулась.

Не так, как улыбалась обычно — во все зубы, по-лошадиному. По-другому. Тихо. Как улыбаются, когда что-то сошлось.

— И какое оно? — спросила она.

Вит понял, что сказал лишнее. Понял по её улыбке. Здесь, в Чаше, моря не видел никто. Он знал это — слышал от Агаты, от Ржиги: горы со всех сторон, реки текут внутрь, к Оку, и никто никогда не спускался по ту сторону Обода дальше, чем на несколько дней пути. Здесь даже слово это говорили редко, как говорят о чём-то из сказок.

— Большое, — сказал он, раз уж начал. — Холодное. Солёное.

— Солёное, — повторила Ленка мечтательно. — Я так и думала.

Она отвернулась к окну и стала есть яблоко. Вит сидел на сундуке и смотрел ей в спину.

Она знает, подумал он. Не про море. Про меня. Что-то знает. Или догадывается. Поп смотрит, Дорота смотрит, а теперь и эта. Кому она пишет? Дяде? Или ещё кому-то?

Он вспомнил, как отец в яме говорил: двенадцать рук, теперь семеро. Иней. Кто знает, сколько у Инея глаз и где они сидят. Может, на подоконниках, с яблоками.

Он встал.

— Уже уходишь? — спросила Ленка, не оборачиваясь.

— Ухожу.

— Заходи. Мне без тебя скучно.

* * *

На лестнице его ждала Ружена.

Она стояла, привалившись плечом к стене, с «Тёткой» за спиной, и смотрела на него снизу вверх, сощурив зелёные глаза.

— Опять у неё был, — сказала она.

— Был.

— Чего ты к ней ходишь?

— Она заложница. Я за неё отвечаю.

— Отвечает он, — фыркнула Ружена. — Знаю я, как ты отвечаешь. Стихи ей пишешь, небось? Про лошадиную морду?

Сердце Вита, вернее, сердце писаря, которое так и не научилось ничему, споткнулось и пошло вскачь. Вит мысленно выругался. Сорок четыре года. Майор. А тут — рыжая девка на лестнице, и в груди скачет.

— Никому я стихов не пишу, — сказал он.

— А мне писал, — сказала Ружена.

Она смотрела на него, и он вдруг понял, что она не злится. Что-то другое было у неё в лице. Растерянность.

— Писал, — сказала она. — Целую стопку. Плохие. Я одну нашла под твоей дверью, ещё весной, ты обронил. Смеялась до слёз. Всем показывала. — Она помолчала. — А теперь не пишешь.

— Теперь некогда.

— Некогда, — повторила Ружена. — Ну и хрен с тобой.

Она оттолкнулась от стены и пошла вниз. Вит смотрел ей вслед. На рыжий затылок, на широкие плечи, на арбалет за спиной.

Девчонка, подумал он. Двадцать один год. Ему сорок четыре. Он мог бы быть её отцом. Хуже того — он был ей ровесником, по телу, и тело это помнило, что такое — писать стихи про рыжие волосы.

Он поднялся на стену, чтобы проветрить голову.

* * *

Герольд приехал на восьмой день после похорон.

Не в серебряно-красном. В зелёном с жёлтым — цвета Гронова. С ним — десяток конных, все в тех же цветах, с копьями, и один пожилой писарь на муле, с сумкой. Герольд остановился у края рва, перед поднятым мостом, и долго трубил в рог, хотя его давно уже заметили со стены.

На стене собрались все. Хинек — у надвратной башни, рядом с Доротой. Ярек — выглядывал между зубцами. Ржига. Ружена. Отто Чеснок со своими у палаток внизу — тоже смотрел, ухмыляясь.

Герольд развернул свиток.

— От его сиятельства Яромира, графа Гроновского, сюзерена земель Вранова и прилежащих! — Голос у него был громкий, отработанный. — Пани Дороте Вранской, вдове лорда Ольдржиха, кастеляну Хинеку и всем обитателям замка Вранов!

Он перевёл дух.

— Его сиятельство скорбит о кончине своего верного вассала, лорда Ольдржиха, павшего на стене. До совершеннолетия наследника, пана Ярослава, замок Вранов с землями и перевалом передаётся под опеку шурина его сиятельства, пана Кунеша из Гронова. Пан Кунеш прибудет для принятия замка в течение двух недель. Наёмников, стоящих под стеной без дозволения сюзерена, — распустить.

Внизу Отто Чеснок громко хмыкнул.

— А также! — Герольд повысил голос. — Его сиятельству стало известно, что граф Ружич, враг его сиятельства, снял осаду с Вранова при обстоятельствах, вызывающих сомнение. Что граф Ружич в шатре своём, перед свидетелями, назвал бастарда покойного лорда, Вита, «своим человеком». Что означенный бастард удерживает в замке родственницу графа Ружича и принял на службу наёмников графа Ружича.

Он сделал паузу, долгую, торжественную.

— Посему его сиятельство повелевает: бастарда Вита взять под стражу и в цепях доставить в Гронов, на суд его сиятельства. За сговор с врагом.

Герольд свернул свиток.

На стене молчали. Все смотрели на Вита.

Он стоял у зубца и смотрел вниз, на герольда, на зелёное с жёлтым, на писаря на муле. Потом посмотрел направо — на Хинека. Хинек смотрел в сторону. Потом налево — на Дороту.

Дорота смотрела прямо на него. В первый раз за всё это время в её глазах было что-то похожее на улыбку.

Ответ герольду дал Хинек.

Он перегнулся через зубец, откашлялся и прокричал в сторону, мимо герольда, мимо рва, куда-то в небо, что замок Вранов покорен воле его сиятельства и с должной честью примет пана Кунеша, как только тот прибудет. Про бастарда Хинек ничего не сказал. Видимо, решил, что бастарда пан Кунеш примет сам.

Герольд кивнул, свернул свиток и уехал. Десяток конных в зелёном с жёлтым потянулся за ним. Писарь на муле задержался, посмотрел на стену, на Вита, на наёмников внизу, покачал головой и тоже уехал.

На стене стояли и молчали. Потом кто-то сказал тихо, но так, что слышали все:

— В цепях, значит.

Ржига подошёл к Виту и встал рядом. Почесал под нашлёпкой.

— Ну и чего теперь? — спросил он.

— Две недели, — сказал Вит.

— И?

— Две недели — это много.

Ржига посмотрел на него, хмыкнул и ушёл. Вит видел, что старик не понял. Но поверил.

* * *

Письмо от Ружича пришло на следующий день. Герольд в серебряно-красном — тот самый, первый, с которого всё началось, — подъехал к стене с белой тряпкой, и арбалетчик при нём выстрелил болтом с привязанной бумажкой точно в доски галереи, в то же место, куда стрелял в первый раз. Ржига выдернул болт, снял бумажку