Я стану лордом! - Иннокентий

Отто вышел навстречу из своей палатки. Огромный, лысый, с серьгой, в каком-то немыслимом плаще из лоскутов. Посмотрел на пленных. На Вита.

— Это что? — спросил он.

— Твои.

— Я вижу, что мои. Зачем?

— Мне их кормить нечем, — сказал Вит. — А тебе они двадцать лет должны. Ты сам говорил — подрядчик. Это твой инструмент.

Отто долго смотрел на него. Потом — на слепых. Подошёл к одному, взял за подбородок, повернул лицо к свету. Глаза у наёмника были белые, мутные, обожжённые.

— Известь, — сказал Отто. — Ты им глаза выжег.

— Я.

— И теперь отдаёшь.

— Отдаю.

Отто отпустил подбородок. Вытер руку о плащ.

— Знаешь, бастард, — сказал он, — я двадцать лет воюю за деньги. Видел всяких. Графов, панов, епископов, одного кесарского маркграфа. Все, кто мне платил, хотели, чтобы я их любил. А ты не хочешь. Тебе всё равно, любят тебя или нет. — Он помолчал. — Это или очень хорошо, или очень плохо. Я пока не понял.

— Поймёшь — скажи.

Отто захохотал и хлопнул его по плечу так, что Вит качнулся.

— Серебра в сундуке, — сказал Отто, отсмеявшись, уже по-деловому, — мне на три недели. Твоими же, тьфу, моими же. Через три недели я снова голодный. И мои ребята тоже. А голодные наёмники — это, бастард, хуже, чем сытые враги. Ты это знаешь?

— Знаю.

— Тогда думай. У тебя три недели.

* * *

Через неделю после похорон Вит впервые выехал за стену.

Ехали втроём: он, Ржига и Тонда. На лошадях из лагеря «Пёстрой роты» — Отто дал взаймы, за отдельную плату. Своих лошадей во Вранове не осталось ни одной.

Дорога шла вниз, вдоль Ворны, к долине. Дождь кончился, небо было низкое, серое, и над горами стояла Метла — днём едва видная, бледным мазком, но всё равно стояла.

[Карта обновлена.]

Бледный квадрат в углу зрения рос с каждым поворотом дороги. Долина. Река. Поля — чёрные, выжженные. Деревни.

Первая деревня называлась Подзамчье. Её не было. Были печные трубы, торчащие из пепла, обугленные плетни, колодец с оборванной цепью. И больше ничего. Ни людей, ни собак, ни кур. Здесь жили те, кого он потом выгнал из замка.

Вторая, Кршемен, стояла дальше, за поворотом реки. Её сожгли наполовину. На второй половине жили. У околицы их встретили мужики — пятеро, с вилами и цепами, молча. Стояли поперёк дороги. Не кланялись.

— Это пан… — начал Ржига.

— Знаем, кто это, — сказал старший, седой, кряжистый, с лицом, исчирканным морщинами. — Бастард. Который детей выгнал.

— Детей граф накормил, — сказал Ржига.

— Граф накормил. — Старик сплюнул. — А этот выгнал.

Вит смотрел на них с седла. На вилы, на лица, на сгоревшие крыши за их спинами.

— Сколько вас? — спросил он.

Старик удивился вопросу. Помолчал.

— А тебе что?

— Мне — сколько ртов. Сколько зерна на зиму. Сколько изб целых. Сколько коров.

— Коров нет, — сказал старик. — Ружичевы угнали. Зерна нет — Ружичевы съели, а что не съели, то сожгли. А что до них было, то ваш ключник по осени выгреб, для замка. Изб целых — девять. Ртов — полторы сотни. — Он посмотрел на Вита снизу вверх, зло. — Посчитал? Ну и что теперь?

Вит не ответил. Он посчитал. Полторы сотни ртов, ни зерна, ни коров, впереди зима.

[Деревень в долине: 9. Сожжено полностью: 4. Частично: 2.]

Он развернул коня.

— Ничего, — сказал он. — Пока — ничего.

Они уехали. А в спину ему, когда отъехали шагов на двадцать, прилетел камень — небольшой, с кулак, ударил в спину и упал на дорогу. Ржига обернулся и схватился за топор.

— Не надо, — сказал Вит.

— Да я его…

— Не надо, Ржига.

Камень был слабый, бросали без злобы — от бессилия. Вит знал это чувство. Знал по деревням, которые видел в прошлой жизни, где на него и его людей смотрели точно так же.

* * *

Ленку он нашёл на подоконнике.

Она там жила, кажется. Каждый раз, когда он заходил в бывшую комнату Хинека в северной башне, она сидела на широком каменном подоконнике, поджав ноги, с книгой на коленях и с яблоком в руке. Где она брала яблоки, оставалось загадкой. Вит подозревал, что у неё в сундуке, который привезли следом с её вещами по договорённости с герольдом Ружича, яблок было больше, чем платьев.

— Пан бастард, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Я тебе почитаю.

— Не надо.

— Надо. Тут про осаду. «И когда кончился хлеб, сказал воевода: лучше съедим коней, чем отворим ворота, ибо кони — наши, а ворота — королевские». — Она подняла глаза. — Красиво, правда? Это хроника. При старом короле писали. Тогда умели.

Вит сел на сундук у стены.

— Что вам нужно, панна Магдалена?

— Ленка.

— Что вам нужно, Ленка?

— Мне? — Она откусила яблоко. — Мне скучно. Ты единственный в этом замке, с кем не скучно. Хинек говорит в стену. Твоя мачеха смотрит сквозь меня. Поп ласковый, как кот у миски. А ты — весёлый.

— Я не весёлый.

— Ты очень весёлый. Ты просто сам об этом не знаешь. — Она болтала ногой. — Ну так что, пан бастард. Как вы теперь? Лорда нет. Наследник — мальчик. Кастелян — дурак. Мачеха — змея. А в замке — ты. И все тебя слушаются, хотя никто не знает почему.

— Это не ваше дело.

— Моё, моё. Я же заложница. Мне надо знать, кто меня будет кормить. — Ленка доела яблоко и задумчиво посмотрела на огрызок. — Знаешь, что будет дальше? Граф Гроновский — это ваш сюзерен, если ты не помнишь, Вранов в его графстве, — так вот, граф Гроновский старый и больной. Всё решает его шурин, пан Кунеш. Пан Кунеш давно хочет ваш перевал. Он пришлёт сюда бумагу: Вранов под опекой до совершеннолетия наследника. Опекун — пан Кунеш. Мачеха согласится, потому что ей больше некуда деться. Кастелян согласится, потому что он дурак. А тебя…

Она не договорила. Посмотрела на него.

— А меня? — спросил Вит.

— А тебя повесят. Или выгонят. Ты для пана Кунеша — бельмо. Ты держишь гарнизон, у тебя наёмники, у тебя графская племянница в башне. Ты опаснее, чем мальчик. Значит, тебя первым.

Вит молчал. Он думал то же самое. Только не сформулировал так быстро.

— Откуда вы знаете про Кунеша?

— Я много чего знаю. Я читаю. — Ленка показала книгу. — И слушаю. Дядя всё