Я стану лордом! - Иннокентий

— Это ты, — сказала она, не оборачиваясь.

Голос в крипте прозвучал глухо, как в бочке.

— Нет, — сказал Вит. — Это записка.

Она медленно повернулась. Лицо у неё в свете единственной свечи было серое, неживое, как у статуй в нишах.

— Ты видел, — сказала она. — Ты стоял на стене и видел стрелка. Я знаю. Ржига сказал, что ты прибежал к нему раньше всех. Раньше, чем он упал. Значит, ты был рядом. Значит, ты видел.

Вит не ответил. Не стал отпираться. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и между ними была заложенная ниша и мокрый раствор.

— Стрелок искал меня, — сказал он наконец. — По вашей записке. Молодой, высокий, с повязкой. Рядом с мужем, на воротной башне. Меня там не было. Был он. Один. С факелом.

Дорота закрыла глаза.

— Если ты кому-нибудь скажешь… — начала она.

— Не скажу.

Она открыла глаза.

— Не скажу, — повторил Вит. — Ни про записку. Ни про Бару. Ни про то, что вы три недели писали Ружичу, сколько у нас мешков. Никому. Пока вы мне не мешаете.

— А если помешаю?

— Тогда скажу всем. Пану Радеку. Пану Бохушу. Хинеку. Гарнизону. Ярославу.

При имени сына она вздрогнула. Не сильно. Чуть-чуть.

— Ты чудовище, — сказала она тихо.

— Может быть, — сказал Вит. — Но вы, пани Дорота, тоже.

Он поднялся по лестнице, не оборачиваясь. Ключи за спиной у него молчали.

* * *

Агата ждала его у себя. Трубка у неё снова была набита — где-то нашла табак, или выменяла у наёмников. Она курила, сидя у очага, и, когда он вошёл, кивнула на табурет.

— Ты обещал «потом», — сказала она. — Потом настало.

Он сел.

— Он сказал две вещи, — сказал Вит. — Перед смертью.

— Какие?

— Что не отдал бы меня. Тем, кому обещал.

Агата долго молчала. Дым поднимался к балкам, к пучкам трав.

— Врал, — сказала она наконец. — Или не врал. С ним никогда нельзя было понять. Двадцать лет я его ногу лечила и так и не поняла, болит она у него или он просто так хромает, чтобы ко мне ходить. — Она стряхнула пепел в очаг. — А вторая?

— Что король жив.

Трубка выпала у неё изо рта. Ударилась о камень очага и раскололась пополам. Агата не посмотрела на неё.

— Какой король?

— Не знаю. Тот, которого выбросили из окна. Он сказал: король жив, у Инея, в яме, тридцать семь лет.

— Его выбросили тридцать семь лет назад, — сказала Агата медленно. — Ему было под шестьдесят. Все это знают.

— Значит, сейчас под сто.

Агата смотрела на него. В свете углей её лицо было тёмным, а глаза — очень светлыми.

— Тому, кому так клялись… — начала она и не договорила. Сама вспомнила, что сама это говорила, неделю назад, когда перевязывала ему ладонь. Подняла с пола половинки трубки, сложила их, посмотрела, как они не сходятся.

— Никому, — сказала она. — Слышишь, Вит? Никому и никогда. Ни Ржиге. Ни мальчишке. Ни этой лошади с яблоками в башне. Если Ольдржих сказал правду и кто-то узнает, что ты это знаешь, — тебя не повесят. Повесить — это было бы хорошо.

— Ты это уже говорила. Про сожгут.

— Говорила, — согласилась Агата. — И скажу ещё. Пока не запомнишь.

* * *

Замок без лорда держался неделю на привычке, а потом начал сыпаться.

Это было видно по мелочам. Утром стража на воротах спросила у Вита, открывать ли калитку для водоносов, — и в ту же минуту то же самое спросила у Хинека. Хинек сказал «нет», Вит сказал «да». Стража открыла: Вит стоял ближе. На кухне мэтр Ансельм отказался варить по меню, которое ему передала служанка Дороты, потому что «его милость бастард велел кормить гарнизон первым, а вашей милости потом». Пан Радек, у которого заживала голова, спросил у Ржиги, кто теперь командует стеной, и Ржига почесал под нашлёпкой и ответил: «Да как кто. Левый».

На третий день Хинек пришёл к Виту сам.

Он встал в дверях каморки под лестницей, потому что в каморку не влез бы, и сказал в сторону, глядя на стену напротив:

— Пан Ярослав — наследник. Пани Дорота — опекунша при нём. Я — кастелян. А ты — никто. Бастард, которому покойный пан из милости позволял жить в доме. Хочу, чтобы ты это знал.

— Знаю, — сказал Вит.

Хинек ждал продолжения. Его не было.

— И? — спросил он.

— И всё. Вы правы. Я никто.

Хинек ещё постоял, не понимая. Потом ушёл. А Вит продолжал делать то, что делал: ходил по стенам, проверял караулы, пересчитывал мешки, говорил с Ржигой, с Отой, с мэтром Ансельмом. Никто его не останавливал. Хинек мог приказать гарнизону не слушать бастарда — но гарнизон, Вит знал это наверняка, Хинека бы не послушал. А Хинек знал, что Вит знает. И потому не приказывал.

Спорить о том, кто главный, Вит не собирался. В его прошлой жизни было достаточно командиров, которые тратили на это половину сил. Он делал работу. Работа сама объясняла, кто главный.

Вечером того же дня он сидел на стене над воротами и считал гарнизон. Не по головам — по спискам, по карте, по памяти.

[Гарнизон: 146.]

[Отряд: 27.]

Сто сорок шесть человек, которые могли держать оружие. Было сто девяносто. Двадцать семь из них ему присягнули: тридцать четыре было в ночь мешка, Михал ту ночь не пережил, шестеро остались на тропе у реки и в лагере Ружича. Остальные сто девятнадцать не присягали никому, кроме покойного лорда. И теперь не знали, кому служат.

Ярек поднялся на стену, как всегда, с книжкой. Сел рядом, свесив ноги.

— Ты теперь будешь лордом? — спросил он.

— Нет.

— А кто?

— Ты.

Ярек подумал. Потом закрыл книжку и сказал совсем тихо, глядя вниз, на ров:

— Я не хочу. Я боюсь.

— Чего?

— Всего. Стрел. Ружича. Что опять придут. Что надо будет на башне стоять, как отец. — Он помолчал. — Отец не боялся. А я боюсь.

Вит посмотрел на него. На светлую макушку, на тонкую шею, на книжку с кляксами.

— Отец тоже боялся, — сказал он. — Все боятся. Просто он стоял.

Ярек раскрыл книжку и стал записывать. Перо у него на этот раз было с чернилами.

* * *

Девятерых пленных он отдал Отто Чесноку на четвёртый день.

Они так и сидели в нужной башне, под замком, — наёмники «Пёстрой роты», взятые в мешке. Девять человек, все в известковых ожогах, двое почти слепые. Мэтр Ансельм носил им похлёбку, и с каждым днём похлёбки становилось меньше.