Я стану лордом! - Иннокентий

Говорили, что граф долго молчал. Потом засмеялся. Потом смеялся так, что под ним сломалось кресло, и он сидел на земле, среди обломков, в шёлке, и хохотал до слёз, и вытирал слёзы кружевным платком, и свита не знала, куда смотреть.

Говорили, он сказал, отсмеявшись: «Это не бастард. Это мой человек. Только пока ещё не знает».

А может, и не говорил. Мало ли что говорят.

На следующий день граф Ружич снял осаду.

Он ушёл без серебра, без хлеба, без кухни, без наёмников и без племянницы. Перед уходом он прислал ещё одного герольда — с предложением обменять племянницу на сына. Шатилов отказал. Вежливо. В письме, на этот раз без стихов.

Граф ушёл, увозя с собой Збынека.

Обещание, данное Дороте в часовне, сгорело вместе с кухней.

* * *

Колонны уходили весь день. Вверх по дороге, к перевалу, к Вороньим Воротам, а оттуда вниз, к югу, в Ружице. Рыцари. Ополчение. Обоз, совсем маленький, — то, что осталось. Шатилов стоял на стене над воротами и смотрел, как они уходят, и считал. Не мог не считать.

[Целей на дороге: 1 140.]

[Удаляются.]

К вечеру на дороге не осталось никого. Только колея, пепел на лугах, холм со сломанной Бабкой и лагерь «Пёстрой роты» под самой стеной, у которого теперь горели костры и откуда пахло чесноком.

Над перевалом висела Метла. В сумерках она была особенно яркая — белая, длинная, раздвоенная на конце. Шатилов смотрел на неё. Ему казалось, что она смотрит на него.

[Задача выполнена: удержать замок.]

Кто-то подошёл и встал рядом. Пахло табаком — хотя табаку в замке давно не было, и пахло старым, въевшимся, тем, что не выветривается из одежды годами.

Агата.

Она стояла у зубца и смотрела не на дорогу и не на Метлу. На него. Долго. Потом протянула руку и тронула его щёку. Ладонью, шершавой, в белых звёздочках ожогов. Он не отстранился.

— Теперь ты — Вит, — сказала она. — Носи его имя.

Он кивнул.

Она убрала руку и ушла.

Вит стоял на стене и смотрел на дорогу.

Он не сразу услышал ключи. Они звенели тихо, далеко, на лестнице, потом ближе. Тридцать один голос. Дорота снова надела их — видимо, сегодня, к вечеру, когда ушёл последний вражеский обоз. Она поднялась на стену и остановилась в нескольких шагах от него. В чёрном, прямая, бледная.

Она смотрела на него. Не как раньше, не как на пустое место. По-новому. Как смотрят на того, кого придётся терпеть.

— Ружич увёз моего сына, — сказала она.

— Увёз.

— Ты обещал.

— Обещал.

Дорота кивнула. Медленно, будто запоминая.

— Ты никогда не станешь лордом, бастард, — сказала она. Тихо, без злобы, без угрозы. Так говорят о погоде на завтра. — Никогда.

Вит посмотрел на неё. Потом — на дорогу, на перевал, на Метлу над горами, на лагерь наёмников под стеной. На двор внизу, где горели костры и мэтр Ансельм кричал на Магду из-за котла. На тридцать с лишним точек на бледном квадрате карты — своих.

— Стану, — сказал он.

[Новая задача: Владение. Вранов.]

Хоронили под дождём.

Дождь пришёл с гор на следующий день после того, как ушёл Ружич, — мелкий, холодный, осенний, и шёл, не переставая, третьи сутки. Двор раскис. Пепел на лугах под стеной превратился в чёрную кашу. Из лагеря «Пёстрой роты» доносилась ругань: палатки у наёмников протекали.

Гроб несли шестеро. Двое рыцарей, оставшихся от вылазки, — пан Радек с замотанной головой и пан Бохуш, молчаливый, рябой, с перебитым носом. Ржига. Ота. Вашек. И Вит.

Его никто не звал. Он сам подошёл к гробу в часовне, когда стали поднимать, и взялся за ручку у изголовья, слева. Пан Радек посмотрел на него, хотел что-то сказать — и не сказал. Ржига кивнул.

Гроб был тяжёлый. Дубовый, сколоченный Вашеком за одну ночь, без украшений, только с вороном, вырезанным на крышке. Внутри лежал огромный человек в бригантине, накрытый знаменем. Вит нёс его вниз по узкой лестнице в крипту, под часовню, и чувствовал на плече всю эту тяжесть, и думал о том, что неделю назад этот человек колол орехи в кулаке, а теперь его несёт тот, кто молча смотрел, как в него целятся.

На середине лестницы у Вита потекли слёзы.

Он не плакал. Он это знал точно: внутри у него было пусто и сухо, как в выскобленном котле. А слёзы текли. Сами. Тело плакало без его разрешения. Тело Вита, тихого заики-писаря, которого отец не замечал девятнадцать лет, хоронило отца — и плакало, а Вит ничего не мог с этим сделать. Даже вытереть: руки были заняты.

Крипта была низкая, сырая, со сводом. В стенах — ниши, в нишах — каменные гробы. Прежние хозяева Вранова, ещё королевские кастеляны, со стёршимися надписями. Для Ольдржиха приготовили нишу в дальней стене, свежую, вырубленную наспех.

Капеллан Бонифац читал. Долго, нараспев, о Звезде, которая смотрит на всех, и о том, что всякий, кто падает, падает под её взглядом. Читал и время от времени поднимал глаза от книги — не на гроб, не на вдову. На Вита. Ласково. Внимательно.

Дорота стояла у гроба первой. В чёрном, прямая, с ключами на поясе: она надела их снова. Рядом с ней — Ярек, бледный, в куртке не по росту, с книжкой под мышкой. Хинек, пан Радек, пан Бохуш. Дальше — гарнизон, сколько влезло. Агата стояла у самой лестницы, позади всех. Её никто не гнал. Её просто никто не звал вперёд.

Когда гроб задвинули в нишу и Вашек со вторым плотником начали закладывать нишу камнем, Ярек потянул Вита за рукав.

— Почему ты не плачешь?

Вит посмотрел на него. Щёки у него были мокрые — мальчишка не мог этого не видеть. Но Ярек смотрел не на щёки. На глаза.

— Плачу, — сказал Вит. — Внутри.

— Это как?

Вит подумал.

— Снаружи — вода. А внутри — так, что не видно.

Ярек нахмурился. Раскрыл книжку, вынул перо, подышал на него, будто это могло заменить чернила, и стал старательно что-то выцарапывать сухим пером. Потом посмотрел на написанное, ничего не увидел, вздохнул и сказал:

— Я потом запишу. Запомню.

* * *

Когда все ушли, Дорота осталась.

Вит тоже. Он стоял у лестницы, в тени, и ждал. Он знал, что она останется.

Она стояла перед заложенной нишей. Камни были свежие, раствор ещё мокрый. Она положила на камень