Я стану лордом! - Иннокентий
[Целей у палаток наёмников: ≈380.]
[Активность: высокая.]
— Бунтуют, — сказал Ржига рядом. Ржига смотрел туда же и улыбался под нашлёпкой. — Деньги у нас, вот и бунтуют.
— Пусть побунтуют. Нам нужен их главный.
Главный пришёл сам. К полудню, когда Шатилов уже велел выставить на стене, над воротами, на самом видном месте, открытый сундук — так, чтобы с дороги было видно серебро. К полудню у края рва остановился здоровенный лысый человек с золотой серьгой в ухе, в разрезных полосатых штанах, без шлема и без оружия. С белой тряпкой на палке. Один.
От него, даже со стены, даже на ветру, пахло чесноком.
— Я Отто! — крикнул он по-местному, с тяжёлым чужим выговором. — Отто Чеснок! Капитан «Пёстрой роты»! Кто у вас главный?
— Я, — сказал Шатилов.
Отто задрал голову и долго разглядывал его.
— Ты? Мальчишка? Тот самый бастард?
— Тот самый.
— Это ты украл мои деньги?
— Твои?
— Мои! — Отто ткнул пальцем в сундук. — Там жалованье моих людей за три недели! Граф мне его должен, граф мне его не отдавал, а теперь ты его украл!
— Значит, граф тебе по-прежнему должен, — сказал Шатилов. — А деньги у меня.
Отто помолчал. Почесал лысину.
— И что ты хочешь? — спросил он уже другим голосом. Деловым.
Шатилов узнал этот голос. Так разговаривали контрактники, которые пришли не за родину, а за зарплату. С ними было проще, чем с идейными. С ними всегда можно было договориться.
— Я хочу, чтобы ты ушёл от графа.
— Куда?
— Ко мне. Стать лагерем под Врановом, на моей стороне рва. Не трогать мой замок. Не трогать мою землю. Дальше посмотрим.
— А деньги?
— Деньги — твои. Жалованье за три недели. Я тебе его заплачу. Сегодня. Как только твои люди уйдут от графа.
Отто долго смотрел на него снизу. Потом захохотал. Громко, раскатисто, от души.
— Ты хочешь заплатить мне моими же деньгами?
— Твоими. Но заплачу я. А граф — не платит.
Отто перестал смеяться.
— А ты знаешь, бастард, что я сорок человек вчера в твоём дворе потерял? Сорок. Моих. Ты их известью, говорят. Как крыс.
— Знаю. Вашими сорока. А вчера им граф обещал двойное жалованье после штурма. Где оно?
Отто ничего не ответил.
— Я не предатель, бастард, — сказал он наконец. — Ты пойми. Отто Чеснок никогда никого не предавал. Я подрядчик. Я делаю работу за деньги. Граф перестал платить — значит, контракт кончился. Это не предательство. Это расчёт.
— Тогда давай считать, — сказал Шатилов.
Отто снова захохотал.
К вечеру «Пёстрая рота» снялась с места у реки и перешла на другую сторону дороги, под самую стену Вранова, туда, где на склоне ещё вчера стояли лестницы. Они ставили там палатки, разжигали костры, ругались, пели. Двое из них подошли к краю рва, и им на верёвке спустили со стены сундук.
* * *
Мэтра Ансельма, повара графа Ружича, держали на кухне, под присмотром Магды. Он оказался маленьким, круглым, лысым человечком с подкрученными усами и страшной гордостью. Первые полдня он рыдал и требовал вернуть его хозяину. Вторые полдня — ходил по кухне, трогал котлы и сокрушённо качал головой. К вечеру, когда Магда принесла ему для пробы ячменную похлёбку на конских костях, он попробовал, побелел, выплюнул — и потребовал фартук.
Из того, что привезли с набега — окорок, полмешка муки, что-то, что успели выхватить из-под навеса, — он сварил к ночи котёл. Шатилов не знал, что это было. Не спрашивал. Он ел. Ел, пока мэтр Ансельм, сначала с ужасом, а потом с каким-то профессиональным восторгом, подкладывал ему ещё и ещё.
— Ваша милость ест, как волк, — сказал мэтр Ансельм. — Для кухни это оскорбление.
— Привыкай, — сказал Шатилов с набитым ртом.
[Питание: достаточно.]
[Доступно очков: 10. Перестройка: возможна. Рекомендуется: распределение в несколько этапов.]
Он раскидал их сразу, все, не думая долго: Силу, Выносливость, Ловкость — поровну, сколько получилось. И лёг. И три дня потом лежал в жару, в ломоте, в каком-то чёрном горячем полусне, вставая только для того, чтобы есть то, что ему приносил мэтр Ансельм.
* * *
Ленку держали в северной башне, в комнате, где раньше жил Хинек. Хинек перебрался в донжон. Дверь не запирали — Шатилов велел. Просто у двери стоял часовой, и Ленка, как только поняла, что её не запирают, перестала обращать на часового внимание.
На второй день Шатилов пришёл к ней. Он ещё горел, его покачивало, но голова была ясной.
— Мне надо написать письмо вашему дяде, — сказал он.
— Пиши, — сказала Ленка. Она сидела на подоконнике с книгой и ела яблоко. Где она взяла яблоко во Вранове, где яблок не было уже две недели, Шатилов так и не понял.
— Хочу, чтобы вы посмотрели.
Она подняла брови. Отложила книгу.
— Давай.
Он дал ей листок. Она прочла, жуя. Потом засмеялась. Потом перечитала и засмеялась снова — уже по-настоящему, по-лошадиному, громко, запрокинув голову.
— Ты пишешь, как солдат, — сказала она. — Всё правильно, но скучно. Дай сюда.
Она взяла перо у него из рук. Обмакнула. Подумала. И что-то вписала между строк — быстро, мелким косым почерком. Потом подула на чернила и протянула листок обратно.
— Вот так, — сказала она. — Дядя оценит. Он любит, когда с выдумкой.
Шатилов прочитал.
Он смотрел на неё и думал, что пленники так себя не ведут. Пленники боятся, плачут, требуют, торгуются. А эта сидела на подоконнике в замке, который её дядя три недели морил голодом, и правила его письмо, и смеялась.
— Зачем вам это? — спросил он.
— Скучно, — сказала Ленка. — А ты весёлый.
* * *
Письмо отнёс герольд — тот самый, в серебряно-красном, которого Шатилов вызвал к воротам и которому лично, со стены, бросил свиток.
Говорили потом, что граф Ружич читал его в своём шатре — уцелевшем, бело-красном, — среди дыма и криков, при свите, сидя на походном кресле, которое под ним скрипело. Читал вслух, как всегда, потому что любил, чтобы все слышали.
«Его милости графу Вилему Ружичу.
Сегодня у нас: ваш карп. Ваша оленина. Ваши сливы. Готовил ваш повар.
За столом — ваша племянница. Ест за двоих и хвалит.
Приходите, ваша милость. Место есть.
Вит из Вранова».
И ниже, другой рукой, мелким косым почерком:
«А