Я стану лордом! - Иннокентий

Потом повернулся к Шатилову.

— Командуй, Левый, — сказал Ржига.

Никто на площадке не возразил. Никто ничего не сказал вообще. Двадцать человек стояли вокруг мёртвого лорда и живого бастарда, и молчали, и ждали.

Шатилов посмотрел на них. Потом — через их головы, через зубцы, вниз, на склон, на ров, на далёкие огни вражеского лагеря. Там, у реки, за большим бело-красным шатром, горели очаги кухни. Горели ровно, хозяйственно, как каждую ночь. Там жарили, варили, пекли. Там была еда.

— Завтра ночью, — сказал Шатилов, — идём ужинать.

[Доступно очков: 10.]

[Перестройка невозможна. Питание отсутствует.]

[Внимание. Истощение. Снижение параметров: Сила -1, Выносливость -1.]

Утром он не смог подняться по лестнице на стену с первого раза. Сел на третьей ступеньке и сидел, пока не перестали плыть перед глазами круги. Мимо проходили люди, и он видел, как они смотрят. Не со злостью. С чем-то другим — с тем, с чем смотрят на коня, который тянул весь день и вот-вот ляжет в оглоблях.

Десять очков, подумал он. Десять камней в пустом мешке. Ни одного не поднять.

Хозяина положили в часовне, на столе, накрыв знаменем с вороном. Дорота сидела рядом всю ночь и всё утро. Не плакала. Не говорила. Ключи она так и не надела. Ярек сидел у её ног и что-то писал в свою книжку, и капеллан Бонифац ходил вокруг стола со своей птичкой и бормотал молитвы, и всё это Шатилов видел мельком, через открытую дверь, и не вошёл.

Агата нашла его у колодца. Посмотрела в лицо и ничего не спросила. Сунула ему в руку что-то маленькое, твёрдое, завёрнутое в тряпицу. Он развернул. Сухарь. Чёрный, с плесенью по краю.

— Мой, — сказала Агата. — Не спорь. Мне не надо.

Он съел. Сухарь исчез в нём бесследно, как капля в песке.

— Он умер? — спросила она. — Ольдржих. Ты видел?

— Видел.

Она кивнула. Достала трубку, повертела в пальцах. Табаку в ней давно не было.

— Двадцать лет, — сказала она. — Двадцать лет он ко мне ходил ногу лечить. Ни разу не сказал спасибо. — Она помолчала. — А сына так и не признал.

Шатилов промолчал. Агата посмотрела на него.

— Ты что-то знаешь, — сказала она. — По лицу вижу.

— Потом, Агата.

— Потом так потом. — Она убрала трубку. — Иди. Делай, что задумал. Только вернись. Мне ещё одного сына хоронить не на что.

* * *

Он собрал их в подвале донжона, у решётки на лестницу в яму.

Тридцать человек. Все свои, все присягнувшие. Ота с молотом, Вашек с топориком, оба Крала — старший с перевязанной головой, — рябой Франта, Тонда, ещё двадцать с лишним, кого он знал теперь по именам: Гонза, Бедрих, двое братьев Хоуска, Ленц-мельник, Шимек-кровельщик. Он смотрел на них при свете фонаря и думал, что неделю назад не знал ни одного из этих лиц, а теперь знал каждое. И знал, у кого больная спина, кто боится темноты, кто не умеет плавать.

И ещё одну, не присягнувшую.

Ружена стояла у стены, опершись на свою «Тётку», и смотрела на него с вызовом.

— Я не звал тебя, — сказал Шатилов.

— А я и не спрашивала, — сказала Ружена. — Ты там без меня, Левый, в темноте ни хрена не подстрелишь. Ты ж сам говорил — Ружена, сто восемьдесят шагов, тот, с пером. Кто тебе там с пером?

Мужики засмеялись. Шатилов посмотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Значит, так, — сказал он.

Он не умел говорить речей. Он умел ставить задачу.

— Лаз Головина ведёт под скалу, к реке. Узкое место Ота за три ночи стесал, пролезет даже Ота. Внизу — тропа вдоль воды, та, по которой они к нам лезли. Идём по ней вниз по течению. Тихо. Тонда первый, глазами. Там, где их лагерь подходит к реке, разделяемся.

Он присел и стал чертить палкой по пыльному полу.

— Ота, Вашек и с ними шестеро — вот сюда. Возы с зерном, квадратом, под рогожей. Двое часовых, сидят у костра. Часовых снять тихо. Смолу на рогожу, паклю, огонь. Поджечь все возы, не один, не два — все. И сразу назад к реке, не ждать.

— Не ждать, — прогудел Ота. — Понял.

— Кралы, Франта и шестеро — кухня. Тут. Длинный навес у воды, очаги, туши на крюках. Поджечь. Всё, что не горит, — в реку. Котлы перевернуть. И повара. Там будет толстый, в белом колпаке, с ножами. Повара — живым.

— Повара? — Старший Крал удивлённо моргнул. — На кой нам ихний повар?

— Пригодится. — Шатилов не стал объяснять. — Живым, Крал. И ножи его тоже.

— А ты?

— А я — вот сюда. — Он ткнул палкой в точку у самой воды, в стороне от остальных. — Тут сундук. Жалованье наёмников. Четверо часовых. Ружена, Тонда, и шестеро со мной. А потом — вот сюда.

Он провёл палкой линию от сундука к шатру поменьше, рядом с большим.

— Зелёный шатёр. Там племянница.

Ружена подняла брови.

— Племянница? Ленка эта, языкатая? Её-то зачем?

— Затем же, зачем повара.

— Тоже пригодится? — Ружена смотрела на него с прищуром.

— Тоже, — сказал Шатилов.

* * *

Тонда шёл первым.

Шатилов держал его на связи, сколько мог, урывками, по нескольку секунд, отпуская, когда в голове начинало звенеть, и снова подхватывая. Он видел ночь глазами мальчишки: тропу, мокрую, скользкую, вдоль самой воды; тела на тропе — тех, кто не дошёл вчера до калитки, сорвался или был сбит со скалы, — их обходили молча, перешагивали; реку, белую от бурунов, ревущую так, что можно было кричать и никто бы не услышал.

Пахло тиной и мертвечиной.

Шатилов шёл в середине колонны и чувствовал, как дрожат ноги. Сила минус один. Выносливость минус один. Десять очков висели в нём, как камни, и тянули вниз. Он шёл, держась за скалу, и считал шаги, и считал людей за спиной, и считал секунды до того, как надо будет снова взять Тонду.

[Связь: Тонда.]

Лагерь. Огни. Тропа выходит на луг. Справа — возы, тёмным квадратом. Слева, дальше, у самой воды, — длинный навес кухни, под ним рыжие угли. Между кухней и возами — палатка у воды, сундук, четверо у сундука. Один спит, сидя. Трое стоят. За всем этим, выше по склону, — шатры. Большой, бело-красный. Рядом — зелёный, с фонарём у входа.

Фонарь