Я стану лордом! - Иннокентий

На башне был только лорд с факелом. Один. Самый яркий, самый заметный, самый большой. Стрелок, который полночи лежал на склоне и ждал бастарда, смотрел на эту башню и не видел никакого бастарда. Видел лорда.

Полоса арбалета перестала двигаться.

[Расстояние: 112 м.]

Шатилов знал, куда он целится. Он видел это так же ясно, как видел щели в бригантинах. Арбалет смотрел на башню, на верхнюю площадку, на человека с факелом.

Две секунды.

Может, меньше. Стрелок, судя по всему, был хороший. Хороший стрелок не ждёт долго, когда цель стоит неподвижно и сама себя освещает.

Шатилов мог крикнуть. Двадцать шагов — хозяин услышал бы. «Ложись!» — одно слово. Хозяин бы присел за зубец, или не присел бы, а только повернул голову, удивлённый, — и тогда болт прошёл бы мимо, или попал в плечо, в бригантину, куда угодно.

Шатилов не крикнул.

Он стоял и смотрел.

Он не думал в эти две секунды ни о чём. Ни о яме. Ни об Инее. Ни о том, что старик сказал ему в яме, сидя на камне: кончится осада — отдам тебя. Ни о ноге, которая гниёт. Он ни о чём этом не думал. Всё это было подумано раньше, днём, вечером, когда он стоял у лавки и смотрел, как на хозяина надевают бригантину, и не сказал того, что мог сказать. Сейчас думать было поздно. Сейчас можно было только молчать или не молчать.

Он молчал.

Где-то внизу, далеко, сухо щёлкнула тетива.

Хозяин дёрнулся. Факел вылетел у него из руки и закувыркался вниз, в проезд, рассыпая искры. Хозяин схватился рукой за горло. Постоял. Посмотрел перед собой — удивлённо, как смотрят на человека, который вдруг сказал глупость. И начал медленно оседать, держась за зубец, сползая по нему вниз.

Шатилов побежал.

* * *

Он успел поймать его раньше, чем тот упал совсем.

Хозяин был тяжёлый, страшно тяжёлый, и Шатилов опустился вместе с ним на доски площадки, держа его голову у себя на коленях. Болт вошёл в горло сбоку, слева, под ухом — почти туда же, куда в ту первую ночь вошёл болт Виту. Из раны текло. Чёрное в темноте. Много.

Шатилов прижал рану рукой. Не помогло бы. Он знал, что не поможет, но всё равно прижал: руки сделали это сами, как сделали тогда с его собственной шеей.

Хозяин смотрел на него снизу вверх. Глаза у него были светлые, водянистые, широко открытые. Он узнал. Шатилов видел, что узнал.

Хозяин хотел что-то сказать. Губы шевелились, но изо рта шла только кровь. Он закашлялся, захрипел. Схватил Шатилова за ворот стёганки — сильно, так сильно, что затрещали швы, — и притянул к себе. Ближе. К самым губам.

— Король, — прохрипел он. Шатилов скорее угадал слово, чем услышал. — Король… жив.

— Что?

— Жив. У Инея. В яме. — Кровь пузырилась на губах. — Тридцать семь лет… тридцать семь… я не знал… я узнал потом… Гинек его… не убил… держит…

Он закашлялся снова, страшно, всем телом. Шатилов держал его голову.

— Пан Ольдржих.

Хозяин дёрнул его за ворот ещё ближе. Глаза у него уже плыли, уходили куда-то мимо, но он ещё держался, цеплялся за ворот, за Шатилова, за этот мир.

— Я бы не стал, — прохрипел он. — Слышишь?

Шатилов слышал.

— Не стал бы. Не отдал бы тебя. Не стал бы… я… решил… вчера… хотел сказать… утром…

Пальцы на вороте разжались.

Хозяин смотрел мимо Шатилова в небо, туда, где сквозь облака мутным пятном светила Метла. Не моргал. Изо рта у него тянулась тонкая красная нитка.

Шатилов держал его голову на коленях и смотрел ему в лицо. Долго.

Потом протянул руку и закрыл ему глаза. Ладонью. Как когда-то, неделю назад, хозяин закрыл глаза его сыну.

* * *

[Командир гарнизона погиб.]

[Задача: удержать замок.]

[Уровень 9.]

[Доступно очков: 10.]

[Внимание. Для перестройки требуется питание. Доступное питание: недостаточно.]

Строчки висели в углу зрения, бледные, ровные, равнодушные. Шатилов смотрел сквозь них.

Может быть, он врал, подумал Шатилов. Может быть, старик врал. Сказал это, чтобы я мучился. Или сказал это, чтобы мне было легче. Он не знал, что из двух хуже. Не знал, что из двух правда. И знал, что не узнает никогда.

Вокруг собирались люди.

Он не сразу это заметил. Сначала — сапоги рядом. Потом ещё. Потом голоса, тихие, сдавленные. Кто-то принёс новый факел. Свет упал на лицо хозяина, на бороду, на почерневшую от крови бригантину.

Шум на склоне стих. Рыцари Ружича, увидев, видимо, как с башни упал факел, решили, что дело сделано, и полезли на лестницы с новой силой — и их сбросили. Со стены, со всех лестниц разом. Без лорда, без приказа. Сбросили и стали бить сверху так, что те побежали. Шатилов слышал это краем уха, как слышат дождь за окном.

Потом на площадку поднялась Дорота.

Она шла медленно, по ступеням, держась за стену. Без ключей — ключи, видимо, остались где-то внизу. Люди расступились перед ней. Она подошла и остановилась над телом мужа. Посмотрела на него сверху. Потом медленно, не сгибая спины, опустилась на колени рядом. С другой стороны от Шатилова.

Она смотрела на мужа. Потом подняла глаза и посмотрела на бастарда.

Она не плакала. Шатилов видел, как она смотрит на рану — слева, под ухом, — и на него. На повязку на его шее. Слева, под ухом.

Он наклонился к ней через тело. Тихо, так, что не слышал больше никто, сказал:

— Он стоял там, где вы велели искать меня.

Дорота не ответила.

Она смотрела на него, и Шатилов видел, как до неё доходит. Медленно, по капле. Записка. Пятая вспышка. «Он будет на воротной башне, рядом с мужем». Стрелок на склоне. Стрелок, который искал бастарда — и не нашёл.

Губы у неё разомкнулись. Она хотела что-то сказать. Не сказала. Она протянула руку и положила её мужу на грудь, на бригантину, на чёрное от крови. И так и осталась сидеть, прямая, с рукой на его груди, глядя перед собой в никуда.

Шатилов поднялся.

Ноги не слушались. Голова гудела — от Глаз, от боя, от строчек, от голода. Голод был страшный, тот самый, звериный, из первой ночи, только хуже: десять очков висели в нём, как десять камней в пустом мешке, и тело просило есть, есть, есть.

Люди на площадке молчали и смотрели на него.

Ржига поднялся последним. Он, видимо, бежал из нижнего двора — весь в извести, в крови, с топором.