Система пожирает мир - Дима Гуль

Она не отвела глаз. Она знала то же, что и он: женщина на остановке, с серой рукой, и слова «как будто кто-то выключил радио».

— Что это? — спросил Тимур. — Вера. Скажи. Что это такое?

— Я не знаю, — сказала она. — Правда не знаю.

— Но оно движется.

— Да.

— И дойдёт до головы.

— Не знаю.

Тимур кивнул. Потом сказал:

— Ладно. Тогда надо успеть.

— Что успеть?

— Не знаю. Хоть что-нибудь. — Он улыбнулся, но улыбка вышла плоская, ненастоящая. — Мне двадцать лет, я даже не доучился.

Вера положила ладонь ему на лоб. Золотое под её пальцами мигнуло и погасло.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

— Угу.

Он лёг на лавку, повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Дышал ровно, и пульс у него, как слышал Артём, замедлялся, пока не стал почти таким же, как у него самого.

Артём достал из сумки тетрадь с корабликом. Он открыл её на последней записи. Рука не дрожала. Он писал медленно, нажимая карандашом, как вчера:

«6-й день. Тоннель. Я пошёл на голос. Нина Фёдоровна. Ещё десять. Это моё».

Потом добавил:

«Тимур».

Вера присела рядом и прочла через плечо. Он не закрыл тетрадь.

— Не вычёркивай, — сказала она.

— Не буду.

— Ты не соврал им.

— Не соврал.

— Это не прощение.

— Я знаю.

— Но это и не обман.

Он кивнул. Они сидели рядом на холодном мраморе, в тусклом свете одного фонаря, и слушали, как капает вода и как на лавке ровно, слишком ровно дышит Тимур.

Прошла минута. Две.

Тук. Тук. Тук.

Из дальнего тоннеля, из темноты, из-за серого бетона, пахнущего железом и водой. Три коротких. Пауза.

Вера замерла.

— Ты слышишь? — спросила она тихо.

— Слышу.

— Я тоже.

Она не двигалась, и он видел, как синее вокруг неё вытянулось тонкой холодной струной.

— Это не только у тебя в голове, — сказала она.

— Нет.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Тук. Тук. Тук.

На лавке Тимур, не открывая глаз, пошевелил губами. Артём подумал, что тот что-то сказал во сне. Вера наклонилась к нему. Потом выпрямилась.

— Что? — спросил Артём.

— Он считает, — сказала Вера. — Вслух. Тихо. Раз, два, три. Раз, два, три.

Артём смотрел в тёмную глубину тоннеля и впервые за шесть дней не знал, хочется ему идти на этот звук или нет.

Стук повторялся каждые двенадцать минут.

Они заметили это не сразу. Первые два раза Вера просто замирала, а Артём делал вид, что не слышит, потому что слушать вдвоём было страшнее, чем слышать одному. Потом Вера достала из кармана часы с лишней дыркой в ремешке, положила их на колено и стала смотреть на секундную стрелку.

Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук. Тук.

— Двенадцать, — сказала она. — Было в два сорок, в два пятьдесят две, в три ноль четыре.

— Как по часам.

— Именно. — Она не отрывала взгляда от стрелки. — Это не человек. Человек сбивается. Усталость, страх, надежда. А тут каждый раз одинаково. Два раза по три удара, одинаковая пауза. И интервал одинаковый.

— Что-то, у чего есть часы.

— Или что-то, что делает это не по своей воле.

Она положила часы обратно и сцепила пальцы на коленях. В тусклом свете одного фонаря её лицо казалось вырезанным из бумаги: острые скулы, тёмные провалы под глазами, прядь волос, прилипшая ко лбу. За эти шесть дней она не просто похудела. Она стала собранной, будто из неё вынули всё лишнее, и осталось только то, что держит.

[До завершения первой стадии: 2 ч. 55 мин.]

Они сидели на лавке в середине платформы, плечом к плечу, чтобы не замёрзнуть. В пятнадцати шагах лежал Тимур, лицом к стене. Он дышал медленно и ровно, как спят очень уставшие люди. Артём слышал каждый его вдох и каждый удар сердца, редкий, тяжёлый, сорок в минуту. Сердце у самого Артёма билось тридцать два.

— Расскажи про голос, — сказала Вера.

— Я говорил.

— Не мне. Максиму сказал, что звали по имени. А что именно?

Он помолчал.

— Тём, — сказал он наконец. — Так меня звала только Аня. Больше никто так не говорит.

— Ты уверен, что это был её голос?

— Нет. — Он сказал это сразу, без паузы. — Это был похожий голос. Тонкий, чуть хриплый. Как будто она только проснулась. Но я не знаю, сколько в этом моего. Я ждал его пять дней. Я бы услышал его в любом шуме.

— Значит, мог быть не её.

— Мог.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, это не она. — Он смотрел в темноту тоннеля. — Оно держало расстояние. Как Охотник. Тридцать метров. Живая Аня подошла бы. Или заплакала. Или рассердилась бы, что я так долго. Она не стала бы стоять.

— Но ты пошёл.

— Да.

— Зная это.

— Зная.

Вера кивнула. Она не сказала «почему», и он был ей за это благодарен. Помолчав, она произнесла:

— Я не злюсь.

— Вера…

— Нет, подожди. Я хочу сказать, пока есть время. — Она повернулась к нему всем телом. — Я не злюсь. Сначала хотела. Когда я увидела, как ты уходишь, я подумала: «Дурак». Потом увидела Нину Фёдоровну в воде. Потом Машу, которая искала мать, и мне стало так плохо, что я подумала: «Если бы я могла, я бы его ударила». А потом поняла: я бы на твоём месте тоже пошла.

— Не пошла бы.

— Пошла бы. Если бы у меня был брат. — Она грустно улыбнулась. — У меня никого нет. Мама в другом городе, мы не разговаривали год. Я не знаю, что я чувствую к ней. Может, пошла бы, а может, нет. Я только знаю, что сидеть и слушать, как человек, которого любишь, стучит из темноты, и не идти на звук, это очень трудно.

— Но ты бы не пошла.

— Нет, наверное, не пошла бы. — Она выдохнула. — Но я и не хочу тебя этим мерить. Ты не я.

Он промолчал. Она взяла его за руку, коротко, и отпустила.

— Одиннадцать человек, — сказала она. — Это правда. Это твоё, ты сам записал. Но Максим тоже мог остановить тебя. Он не стал. Нина Фёдоровна могла повернуть не туда. Борис мог не ходить. Каждый что-то мог. Это не оправдание. Это просто то, как оно устроено. Много рук, много выборов. Ты не один виноват. Только один из многих.

— Мне не легче.

— И не должно быть легче. Мне тоже не легче. — Она откинулась на стену и закрыла глаза. — Но завтра мы будем жить. А им уже нет. И нам надо с этим что-то делать.

— Что?

— Не знаю.